Что движет звёзды и светила

Лидия Графова — уникальная фигура в отечественной журналистике. Она не устаёт разрушать стереотипы и мифологемы о смысле и роли профессии, о фатальном значении поколения или школы, о неотвратимой смене стилей, жанров, констант и предпочтений аудитории

В течение одной недели Графова умудрилась получить международную премию Фонда Андрея Первозванного «Вера и верность» («За высокое гражданское служение во благо Отечества, самоотверженный труд и помощь нуждающимся и обездоленным») и одновременно — награду Московской Хельсинкской группы («За журналистскую деятельность по продвижению ценностей прав человека»).

Истории Лидии Графовой — о мигрантах, защите их прав. За двадцать пять лет она написала более 500 статей и очерков в газетах несхожей политической ориентации, и при этом Графова — абсолютный чемпион по числу публикаций, критикующих государственную миграционную политику, именно в официальном рупоре российского правительства — «Российской газете». Наконец, именно статьи Лидии Графовой в разное время влияли на гуманизацию этой политики. Точного числа людей, которым она сумела помочь, поддержать и просто спасти, не знает никто, даже она сама.

«Разнесённые ветром» — четвёртая книга журналистки, написанная в документально-художественном жанре. Автор рассказывает о том, как помогала (и продолжает помогать) соотечественникам, возвращающимся в Россию. В книге встречаются давние статьи о трагических судьбах переселенцев, приводятся уникальные документы (напимер, переписка с Александром Солженицыным), фрагменты словесной дуэли с Михаилом Горбачёвым (о безнаказанности за сумгаитские погромы), ходатайства в инстанции…

Книга многогранна. Графова пытается воссоздать историю своего детища — общественного движения «Форум переселенческих организаций». Книга — история личного подвига не сломленных обстоятельствами людей, размышления о сути происходящих в стране перемен. В том числе — о профессии.

Наш разговор с Лидией Графовой состоялся вскоре пос­ле выхода «Разнесённых ветром».

 

Почему вы решили пойти в журналистику? Что ув­лекло?

 

Я даже не знаю. Я жила в Крыму, в Симферополе. Старалась много читать. Помню, на меня произвела очень сильное впечатление статья Владимира Померанцева «Об искренности в литературе». Знаменитая статья. Пожалуй, это было каким-то толчком. Сочинения я всегда писала хорошо, и с восьмого класса публиковалась в «Крымском комсомольце». Вот и всё. У меня не было другой альтернативы.

 

И сразу в «Комсомолку»?

 

Сначала был факультет журналистики. Недавно меня пригласили на факультет, вместе с двумя моими бывшими однокурсниками, и назывались мы «дети оттепели». Мы вспоминали, как в этой самой аудитории принимали Дудинцева, как всё это было. Нам очень повезло в жизни. Я, конечно, сказала студентам, что по сравнению с ними мы были просто счастливые. Тем более нужно сегодня сопротивление тому чёрному облаку, которое спускается на Россию.

 

Кто вам преподавал? Кто остался в памяти?

 

Любимая моя Кучборская Елизавета Петровна. «О, Агамемнон!..» Они воспаряли вместе с ней… Пахло античностью. Конечно, Западов. Конечно, Архипов. Ну и тогда молодой Ясен Николаевич Засурский. Открывал встречу с нашим первым курсом Худяков, он после войны имел одну руку. Вторая была в перчатке. Он говорил: «Газету надо делать чистыми руками», и при этом прятал свою кожаную руку.

 

О чём была ваша первая заметка в «Комсомольской правде»?

 

«Серебряные купола». Это я в Крыму увлекалась звёздами, Симферопольское общество любителей астрономии (СОЛА) до сих пор живо. И пока я училась в МГУ, те, кто подросли, осуществили нашу мечту. В детском парке построили маленькую обсерваторию. Реальную. Это была мечта всего нашего детства. Я написала про это, принесла в «Комсомолку». И статью опубликовали на первой странице, а мне предложили место стажёра. Это было в 1960 году.

 

Кто был главным редактором тогда?

 

Воронов. Только что ушёл Аджубей. Воронов был из Питера. Такой стеснительный. Всегда, когда заворачивал материал, краснел и извинялся. Кажется, он пережил блокаду. Замом был Панкин, который потом очень ярко повёл «Комсомолку». Он рисковал, он красиво ушёл, его вспоминают сейчас больше других. Я пришла в газету в 1960, а в 1962 ушла в декрет, и на моё место сел Юра Рост, приехавший из Питера. Это был отдел репортажа. Но он назывался отделом новостей, это была прекрасная школа, потому что — «срочно в номер». Я до сих пор люблю, когда «срочно в номер». Когда не срочно, могу долго тянуть. Особенно трудно начать, потому что хочется рассказать сразу все. А потом я перешла в литгруппу, то есть как бы получила повышение. Это был доступ к самым интересным письмам. Приходили они мешками. Нынешний редактор «Российской газеты» Влади­слав Фронин не раз рассказывал одну и ту же историю в самых разных аудиториях. Как будто бы я дала ему письмо и отправила его в первую командировку и таким образом вроде бы стала его крёстной мамой в журналистике. По-моему, он преувеличивает. Так же, как Богданов рассказывает обо мне одну и ту же байку — уже про Магадан…

«Рейс мира» от Урала до Чечни — 4500 км против ненависти. 2001 год

Но ведь Магадан был!

 

Конечно был. За 19 счастливых лет в «Комсомолке» можно было избрать любую точку на карте страны и полететь. Спускалась на дно Байкала, побывала на Северном полюсе… Тогда меня очень интересовали места ГУЛАГа. Написала материал про Соловки — чем пропитана эта земля, но материал в «Комсомолке «не пошёл», его опубликовала «Юность». Я вообще первой в советской печати написала о Соловках. Потом у меня было «Золотое кольцо Колымы». Сейчас даже странно вспоминать — на каких-то грузовиках, с пересадками… И вот там-то было озеро Джека Лондона, где мне встретился «австрийский шпион», о котором не может забыть Богданов.

 

Расскажите о нём.

 

Мне сказали, что в посёлке Ягодное живёт очень интересный человек, работает грузчиком в книжном магазине, а вообще он австрийский шпион. Я встретилась с Петером Демантом. Он был экзотическим — поджарым, с помпончиком на шапочке, нож висел на поясе. Он меня повёл на озёра. Там такая цепь озёр — Озеро серой чайки, Озеро танцующих хариусов, озеро Джека Лондона… Одно из самых незабываемых впечатлений. Мы шли по тропе вдоль озёр, и он говорил — здесь холмик, тут похоронен вот тот-то зек, здесь — тот-то. Потом мы немного плыли на лодке по озеру, и кто-то сделал фотографию, которая потом попала в какой-то журнал.. Петер Демант (Вернон Кресс — это его литературный псевдоним) в юности жил в Закарпатье, работал там в музее или библиотеке. Арестовали его просто за то, что он австриец по происхождению. Никаких других преступлений он против сталинского режима не совершал. Он отсидел в Магадане примерно 15 лет. Я тогда узнала эту традицию, что многие зеки, вырвавшись на свободу, не уезжали, а оставались на Колыме. Наверное, потому что на этой земле, где они ходили под конвоем, было особенно радостно ходить свободными. Но главная причина в том, что они, съездив на Большую землю, убеждались, что они там чужие — окружающие просто не в состоянии понять всё ими пережитое. Я подобное испытала, когда возвращалась из Грозного (мне довелось семь раз во время войны побывать в Чечне и Ингушетии). Знаю это чувство, когда приезжаешь, переполненная увиденным ужасом, не можешь забыть, как страдают там люди, а здесь идёт обычная жизнь. Месяц уходил на акклиматизацию, люди не понимают, а главное, им невозможно рассказать, чтобы они поняли. Так вот, австриец Петер Демант остался на Колыме. Родители его к тому времени умерли, и он работал грузчиком в книжном магазине, чтобы иметь возможность покупать редкие книги. И у него была уникальная библиотека, а жил он в землянке, которую построил своими руками. После этой встречи прошло года два, и вдруг однажды он возникает в моём редакционном кабинете (к тому времени я уже работала в «Литературной газете») и кладёт на стол толстенную рукопись, напечатанную на машинке. Называется «Зекамерон XX века». Я пролистнула несколько страниц, это было потрясающе. Я написала заметку в газете. Сразу несколько издательств откликнулись. Он быстро стал знаменитым, стал много ездить по миру, публиковал какие-то авантюрные романы, потом переселился в Москву, женился на журналистке из «Пионерской правды». Да никакого романа с «австрийским шпионом», как любит шутить Богданов, у меня не было.

Акция «Из рук в руки» — раздача гуманитарной помощи в палаточных лагерях Ингушетии. 2001 год

«Литературке» в советские годы позволялось публиковать то, о чём не могли писать другие газеты. Однако были всё-таки редакторы, которые имели смелость помещать острые материалы.

Конечно, «Литературке» повезло, Чаковский со своей трубкой, засыпающий на планёрках, пробивал своими орденами и многое сверх дозволенного. «Литгазету» комплиментарно называла «гайд-парком при социализме». Правда, в своё время Сталин сказал об «ЛГ» по-другому: нам нужен, мол, «свисток для выпускания пара».

 

Об этом Симонов упоминал в «Записках человека моего поколения»...

 

Да, а вот теперь у журналистов такая свобода, что раньше мы и мечтать не могли. Но что толку? Ещё в 80-х я написала статью, которая называлась «Свобода слуха». Это было предчувствие того, что гласность сама себя заглушит. Видим же мы, что на нашу свободу слова нам демонстративно отвечают… свободой слуха. Вот Солженицын говорил, что, когда вскрывается ото льда горная река, сначала несётся весь мусор. Это аналогия с хлынувшей у нас гласностью. Все начали говорить-говорить, и никто никого уже не стал слушать. Чиновникам эта «свобода» слуха очень удобна. Вот опубликовала я как-то в «Российской газете» критическую статью об одном миграционном начальнике. Прихожу к нему заступаться за того человека, про которого шла речь в статье (переселенца незаконно лишили гражданства), спрашиваю: «Вы ту мою статью читали?» Он так гордо заявляет: «Я газет не читаю. Мне некогда». Между тем речь-то шла об «РГ», правительственной газете, каждому ответственному чиновнику утром ложится свежий номер на стол. Они просто обязаны эту газету читать. Эх, да что говорить о начальниках. Самое трагичес­кое, что сегодня и обычные читатели — народ перестают читать прессу, там ведь столько заказных статей, прямо уши торчат. В общем, журналистам моего поколения, привыкшим бороться за действенность печатного слова, очень трудно говорить как бы в пустоту. Например, мне повезло работать в прежней, порядочной «Комсомолке», потом в «Литгазете», и было немало побед, то есть мы были избалованы той самой действенностью. Например, по моим статьям против анонимок само ЦК КПСС принимало два постановления. Одно — запрещающее рассматривать анонимки и второе — о наказании чиновников, которые мстят за критику и подталкивают обиженных прятаться за анонимку. А в начале перестройки я написала несколько статей в защиту отважной житомирской журналистки Аллы Ярошинской, и она стала депутатом горбачёвского съезда. Тогда был мудрый человек в ЦК Яковлев Александр Николаевич, он прочитал статьи в «ЛГ» и поддержал Ярошинскую… То есть наша журналистика была адресована напрямую верхам. В нормальной демократической стране журналистика апеллирует к общественному мнению, опирается на людей, а люди путём выборов потом влияют на власть. У нас же нет, как известно, такой зависимости. Обидно, что та же «Комсомолка», воспитавшая лучших редакторов сегодняшних газет («РГ», «Новая»…) нынче отпугивает читателей своей желтизной и сервильностью. Очень это горько... А у нас люди поняли, сколько есть продажных журналистов. Мою любимую «Комсомолку» сегодня, как жабу, берёшь в руки.

Семинар «Форума...» проводит НКО «Вера». Белгород, 2000 год

Вы с юности писали об обиженных и непонятых, о жертвах репрессий, об инвалидах, которых забыло государство, об оклеветанных и гонимых. А теперь вот уже 25 лет подряд пишете в основном про мигрантов. Вам кажется, что они — самые обездоленные и пострадавшие? Вам, простите, не надоело такое однообразие?

 

Ещё как надоело, сколько раз зарекалась бросить… Какое наслаждение — писать о чём-то высоком и вечном. Порой, кстати, удаётся. Последние три года главная моя отрада в беспросветной миграционной, да, каторге — близкое знакомство и даже почти что дружба со светлейшей Зинаидой Александровной Миркиной. Она — свободный религиозный мыслитель, поэт и философ, как и её муж Григорий Померанц. Когда пишу статьи о ней или беседы, чувствую себя будто вырвалась на волю из плена. Но потом снова какое-то вопиющее SOS, и я опять окунаюсь в миграционную пучину, мучительно ищу какие-то новые (жгучие!) слова, чтоб доказать в общем-то очевидное: ну, нельзя же, постыдно, просто грешно издеваться над возвращающимися в Россию соотечественниками, превращать их в «нелегалов поневоле» из-за отсутствия какой-нибудь бумажки. Это же абсурд: возвращаясь в Россию, на свою историческую Родину, переселенцы по семь и более лет не могут получить российское гражданство, вынуждены годами обивать пороги чиновничьих кабинетов, просить у чиновников паспорт РФ, как нищие милостыню. На каждом шагу к легализации в России поставлены какие-то крючки, а чаще — капканы, чтоб задержать человека, в чём-то запо­дозрить, поиздеваться, прищучить, унизить…

 

Но зачем? Кому это выгодно?

 

Это долгий разговор и, наверное, скучный для широкого читателя. А если кратко сказать, то наше репрессивное миграционное законодательство и ещё более репрессивная миграционная практика держатся на двух «китах»: на тотальном, каком-то патологическом неуважении к личности, к человеческому достоинству (это, конечно, не только в миграции) и — второе — жадное устремление загнать просителя в такую узкую щель, чтоб он оттуда без взятки не вырвался. Ну это тоже не только в сфере миграции, это коррупционное искусство мы наблюдаем при каждом соприкосновении человека с государством, а в миграции бесправие человека доведено до гротеска. Миграция — просто Клондайк для коррупции.

Эта женщина (справа) потеряла двоих сыновей в братоубийственной войне. Чечня, Гудермес, 1998 год

Теперь, когда ФМС, которую вы так долго и упорно критиковали, как бы «упраздняется», её вливают в структуру МВД, ситуация станет лучше?

Это уже второй раз ФМС передают в МВД. В 2002-м это был шок, я опубликовала тогда статью под названием «Зоопарк присоединили к мясокомбинату». Когда ничего хорошего из этого симбиоза не вышло, начальников заставили отказываться от милицейских званий. Процесс «распогонивания» вроде бы сулил превратить ФМС в гражданское ведомство, но это был просто маскарад, менталитет сотрудников остался прежний. И вот снова — на те же грабли. Такое скучное, бездарное дежавю, что уже и возмущаться нет ни сил, ни смысла. Но на самом деле это катастрофа для сотен тысяч людей, чьи дела теперь при­остановятся. По опыту мы знаем, что реорганизация может тянуться целый год, структура будет заниматься сама собой, ей не до клиентов. То есть те же соискатели вида на жительство или гражданства повиснут в невесомости… А ведь даже день без паспорта в нашей стране трудно прожить, а тут ты — никто на многие месяцы, а то и на год...

 

Но ведь сегодня миграция грозит взорвать стабильность многих западных стран, во всём мире ужесточается миграционное законодательство...

 

Западные страны пытаются отгородиться от чрезмерного наплыва чужих мигрантов, а мы ужесточаем до невозможности режим для своих вчерашних советских сограждан. Тут большая разница. Наш президент любит говорить об особом пути России, а вот о том, что у нас особая миграция, все почти забыли. После распада Союза 25 миллионов русских и ещё 9 миллионов представителей других коренных национальностей России оказались отрезанными от своей исторической Родины. И вот они возвращаются на родину, с великой любовью к ней, а она, Россия-матушка, встречает их… сапогом в душу. Я говорю именно о переселении соотечественников. Это самая трагическая часть миграции, именно из таких возвращенцев состоит наш «Форум…». Ветераны переселенческого движения, собравшись в Москве на празднование 20-летия своей деятельности, требовали от властей только одного: придать репатриационную направленность миграционному законодательству. «Не можете помочь, хотя бы не мешайте» — это один из главных девизов нашего «Форума…»

 

Вы уже столько раз писали об изъятии российских пас­портов у давно живущих в России переселенцев... «Лишить паспорта — это лишить жизни» — называлось, помню, ваше интервью с Владимиром Лукиным. А чего стоят дикие истории депортации русских из России... Поразительно: как хватает у вас терпения «бодаться» с этой стеной аж 25 лет?

 

Вы спрашиваете о моём терпении… А как терпят все эти издевательства люди, которые вернулись на Родину, а Родины нет. Наше государство — сущий Левиафан. Нашему государству люди не нужны! Кстати, именно так называлось моё интервью с Явлинским, опубликованное в своё время на первой полосе прежних «Известий». Знаете, я сама только недавно поняла причину своей «зацикленности» на миграции. Дело в том, что все эти издевательства над нашими, неповинными соотечественниками остро напоминают мне репрессии сталинских времён, только, конечно, в несколько смазанном виде. И потому я никак не могу смириться…

 

Мы начали разговор с «оттепели», с жажды обновления и покаяния, которые наполняли тогда общество и журналистику. Тема была продолжена в перестройку, и снова говорили о покаянии, о всенародном покаянии запреступления прошлого. Потом эта тема ушла, и сегодня всё чаще говорят, что не в чем и незачем каяться, многие боятся этой темы. Многие считают, что они-то лично виноваты. Покаяния не состоялось, и незавершёнными остались дискуссии прошлого. Иногда мне кажется, что в этой незавершённости — основа многих нынешних бед и преступлений... Ведь сегодня из сознания общества понятия нравственности вообще исчезли.

 

Моя недавняя статья в «РГ» о Миркиной (она называлась «Духовной жаждою томим…») как раз об этом. Один мой знакомый генерал написал в отклике: «Хочется жить, прочитав такие вдохновенные слова мудрого человека». Миркина и об отсутствии у нас покаяния с пронзительной болью говорит… Очень горько, что у нас официально реабилитирована религия, а веры в душах не прибавилось. Сегодня не бывает, заметьте, похорон известного человека без отпевания в церкви. Это уже стало такой модой. А пока мы и наши близкие живы, благополучны, Бог нам, получается, не очень-то нужен. Ну о какой вере речь, когда столько жестокости, фантастической несправедливости, столько лжи вокруг. Такое впечатление, что раньше, когда за веру преследовали, Бога в душах людей было больше.

Лидия Графова и продюсер Александр Радов на съёмках фильма, которому не удалось выйти к зрителю. Беслан, 2006 год

Наверное, без покаяния за наше страшное советское прошлое не может быть у нас истинной веры...

Наверное. Ведь ощущение своей вины — это и ощущение своей ответственности. За всё, что происходит вокруг. Ведь все мы (каждый из нас!) имеем ко всему отношение. Все мы связаны невидимыми нитями в единое Целое. Это любимая идея Миркиной, да и Померанца: нужно стараться дойти до своей глубины, и там, на глубине, ты почувствуешь единство со всем человечеством, потому что там и есть Бог. В кратком лобовом изложении это может прозвучать непонятно, но ведь это та самая привычная истина: «Царство Божье внутри нас…» Мы повторяем эти слова с детства, автоматически, но часто ли над их смыслом задумываемся? Миркина, истинный мудрец нашего времени, пытается убедить нас всем своим творчеством (её дивными стихами, похожими на псалмы, пестрит интернет), что никакие революции не приведут людей к счастью, пока не свершится в душах единственная, необходимая для выживания человечества революция — нравственная.

 

Молодым сегодня в сто раз труднее, чем нам в своё время — когда могли, в том числе, учиться у вас... Что бы вы кратко сказали молодым сегодня о главном в нашей профессии?

 

Я точно знаю, что журналистика — самая счастливая профессия. Помните: «Сначала было Слово…» Ведь ты, если любишь людей, можешь реально влиять (словом!) на конкретные судьбы, можешь менять к лучшему окружающую жизнь… Я вот много говорила вам о своих огорчениях, о глухоте властей к страданиям моих дорогих переселенцев, признавалась, что обрыдла мне эта бесконечная борьба и что хочется её бросить. Но ведь не смогу же! Если представить, что мне перестанут приходить письма SOS, прекратятся звонки с просьбой о помощи, не представляю, как я тогда смогу жить. Знаете, с юности не могу избавиться от весьма мучительной привычки: каждый день я должна самой себе доказывать, что не напрасно живу на свете. И если в какой-то день я ничего хорошего, пусть маленького добра никому не сделала, ощущаю это как потерянный, вычеркнутый из жизни день. А ведь жизнь у человека такая короткая. Жаль, что, пока ты молод, понять это трудно. В общем, хотелось бы напомнить молодым журналистам великую, хорошо известную истину: спешите делать добро! Радуйтесь, что наша профессия открывает перед нами простор для такого делания.

Фото: архив Лидии Графовой

мая 2, 2016

Главред альманаха moloko plus — о самиздате и нескучной журналистике

ЖУРНАЛИСТ публикует заключитальную часть отчета Reuters о потреблении цифровых новостей (читайте первую, вторую, третью и...

Журналист меняет профессию. Этот стал таксистом-подкастовиком