Созвездие Чика

Гостиница «Абхазия», архитектурная доминанта сухумской набережной, ещё приходила в себя от войны и последующего многолетнего ремонта, а на парапете перед ней уже установили маленькие скульптуры Чика и Ники, маленьких героев прозы Фазиля Искандера. Конечно, бронза засверкала в тех местах, которые по наивной привычке «на счастье» трогали прогуливающиеся по набережной. Туристов в последние годы в Абхазии не слишком много, так что вполне можно представить, что не одна туристическая праздность заставляла обращать тактильное внимание на достопримечательности.

 

Можно сказать, что это поставленные при жизни памятники Фазилю. Дело не только в том, что он когда-то создал и оживил целый мир Чегема, для нас, читателей, гораздо более существенный, чем реальный горный аул. Мы же все понимаем, что мальчик Чик — ​это сам Искандер, сумевший сохранить в чистоте и бессмертии своё детство. Прикоснуться к его героям — ​получить заряд животворной силы писателя.

В дни недавнего траура к ногам Чика и Ники клали цветы.

Как это уже не раз бывало в истории, память писателя почтили и его персонажи. И не всех из них он любил. Фазиль Искандер был одним из самых глубоких сатириков в русской литературе и в абхазской национальной культуре, героев он не только находил, но и предсказывал. И они, понимая, что писатель видел насквозь их хищное нутро, всё-таки оказались вынуждены присылать ­скорбные ­телеграммы. А не злорадствовать…

Мы-то полюбили его в конце 1960-х именно за смелость и свободомыслие. «Созвездие Козлотура»: маленькая повесть из жизни областной молодёжной газеты показала журналистику, описывающую не реальную жизнь, а виртуальную, такую, которую пропаганда хотела впихнуть в мозги читателей. Писатель нашёл при этом образ, замахнувшийся на самую суть советского режима, на его искусственность, на несочетание насильно сопрягаемых элементов. Он скрестил горного тура и деревенскую козу. Конечно, чувствовалось, что он смеётся не над одной журналистикой…

Для нас эзопов язык Фазиля Искандера на долгие годы стал образцом, помощником в трудном деле выживания, плавания в отравленных водах всё равно любимой работы. Было две кодовых фразы для определения близкого по духу. Одна из «Затоваренной бочкотары» Василия Аксёнова: «Хороший человек по росе идёт…» А вторая — ​из «Созвездия Козлотура»: «Интересное начинание, между прочим…» Если собеседник с улыбкой откликался на эти слова, с ним можно было разговаривать и работать.

При этом Фазиль Искандер и в повести, сделавшей его знаменитым, и в «Тринадцатом подвиге Геракла», например, не был традиционным для советского времени сатириком. Его образы не становились плоскими из-за гротеска. Наверное, в силу его поэтического таланта. Поэзия — ​приём убойный. Он не пытался нас рассмешить, он был гордый и весёлый, понимающий. Мы смеялись, как ­тамаде в хорошем застолье.

Кроме прочего, его поэтический талант, за которым мы теперь следили и по редким публикациям стихов, сделал особенно чутким и внимательным его прозаический язык. Заставил нас примолкнуть и задуматься, прочитав первый отрывок из будущей чегемской саги «День Чика». Такой прозы в СССР ещё не было. Он, да пожалуй ещё Виктор Конецкий, внесли в русскую прозу второй половины ХХ века ­особое зрение и особо точное трагикомическое слово.

У Искандера был хороший бэкграунд: русская литература двести лет пыталась понять ментальность Кавказа, к писателю навстречу бросился читатель, подогретый этими поисками. А тут ещё и его русский язык, увиденный, как инструмент, одновременно и снаружи, и изнутри. Поэт Искандер понимал, чего конкретно он добивается в поисках выразительности, именно потому, что вдвойне понимал инструмент. Многие ­«нацмены» в это же время блестяще писали по-русски: Ибрагимбековы, Зульфикаров, Пулатов, Амирэджиби, а фокус ­Искандера был в том, что он писал новое для читателя не только о своём родном, но и об общем. О закономерностях, свойственных патриархальности или тоталитаризму, романтическому полёту юности или плоскому расчёту бюрократа. Искандер был ярче, афористичнее, образнее, чем все остальные.

Фазиль Искандер ведь и Сталина открыл нам с естественной кавказской стороны, мы лучше поняли и его ментальность, и ментальность его соратников по революции и террору, ставших его жертвами.

 

Со спокойной горской отвагой Искандер написал о подлой сути Сталина задолго до перестройки и не побоялся дать рассказ в неподцензурный ­альманах ­«Метрополь», опубликовавшись вместе с авторами, имевшими репутацию диссидентов, и с теми молодыми писателями, которым шум вокруг имени, пусть даже и репрессивный, ­помог заявиться в литературу.

А Фазиля Искандера после этого не сильно-то и репрессировали. Даже когда он в штатовском «Ардисе» опубликовал полного «Сандро из Чегема» с той главой, которая вышла в «Метрополе». Даже когда он в Штатах же опубликовал «Кроликов и удавов» — ​вещь, как всем казалось, антисоветскую (а она была глубже). Современные политиканы и окололитературная тусовка продожают это обсуждать, вспоминая, например, судьбу его соседа по альманаху Войновича. Не утверждая, а размышляя по прошествии времени, здесь можно представить ­несколько ­парадоксальных причин.

Во-первых, его сатира в «Санд­ро» касалась вроде бы только Сталина, а жестоко обрушиваться на то, что автор вдалеке от советского читателя разоблачает тот самый «культ личности», который осудила партия, — ​это признавать себя прямыми сталинскими наследниками. Во втором случае автор больше раскрывал убогость кроликов, чем разоблачал насилие удавов, которые даже сперва чисто-благородно никого не душили, а просто понуждали идти в пасть. К тому же сажать или высылать автора за это — ​признать себя всё-таки душителями, которые обиделись на прямую аналогию. В-третьих, сатира Искандера была написана с тех же высоких гуманистических позиций, с которых он когда-то увидел своего Козлотура. На них обрушиваться — ​признавать, что тогда ошибочно не придушили…

Ну и наконец, за годы известности он стал гордостью многонациональной советской литературы, абхазским духовным лидером. А открыто лезть в смутные национальные отношения московские удавы не спешили. Мудрость и изящество писателя Искандера, закрепляющего в народной памяти приметы национального духа, стали мостом в современность для культуры Абхазии. Особенно для той её части, верной мультинациональному миру Сухума, которая продуктивно противостояла узконационалистическим настроениям и грузин, и абхазцев. Разрушать этот мост — ​подрывать бомбу, и так готовую взорваться внутри Абхазской ССР — ​части Грузинской ССР.
Конечно, полуперс, полуабхаз Фазиль Искандер был певцом именно абхазского самосознания, упрямо показывал его крестьянские корни, противящиеся советско-колхозному. Но он был честен, мудр и справедлив, поэтому с начала перестройки выступил против грузинского засилия в республике, а потом — ​против жестокостей обеих сторон.

Его «Сандро из Чегема» при этом сделал для самосознания общества образовавшейся независимой республики примерно то же, что для читателей Европы Томас Манн, переведший в «Иосифе и его братьях» библейский эпос на язык современной психологии. В этом отличие Фазиля Искандера от многих исследователей фольклора и национальных особенностей. И абхазский дух зазвучал на русском, доступном для перевода на любой язык, Искандер вывел его на свет мировой ­культуры из кавказских ущелий.

В Абхазии это ценят, ещё при жизни своего (нашего) классика нацбанк выпустил в его честь памятную медаль. Я, признаюсь, горд тем, что один экземпляр мне вручил в своём кабинете тогдашний президент республики Александр Анкваб, который во многом поступил по примеру любимого писателя: не стал раздувать гражданскую войну, когда против него выступила подготовленная Москвой оппозиция, и добровольно ушёл (как Искандер из политики). Но при этом от идеи независимости его ­наследники не ­отказываются, в пасть к удавам не идут.

Поразительно, как в «Кроликах и удавах», впервые опуб­ликованных в 1982 году, Фазиль Искандер предсказал политическую историю постсоветского пространства, развёртывая скупыми словами те сюжеты, которые у нас продолжаются почти тридцать лет! А вспоминаешь, как писатель ещё в 1970-х написал маленький рассказ, где действовали воры в законе и слившиеся с ними в симбио­зе менты, — ​и перестаёшь изумляться. Мы же не удивляемся прозорливости Свифта или Евгения Шварца. Фазиль ­Искандер был из того же разряда.

В сатире. А ещё же осталась поэзия — ​она всегда, настоящая, бездонна. И не важно, в рифму она написана, ­делится ли на строфы или закреплена на бумаге длинными периодами. К текстам Искандера (как же мы тихо радовались созвучию его фамилии знаменитому блистательному имени!) не липнут руки его сатирических персонажей. К его текстам прикасаются, как к вечной ­бронзе, свободо­любцы.

Фото: Геннадий Прохоров/ИТАР-ТАСС

Сен 2, 2016

Как сделать промо проектов издательского дома, заполучить доверие читателей и показать, что твои журналисты — герои

Предложение для журналистов из развивающихся стран, конкурс видео об изменении климата и оплачиваемая стажировка в американской...

Издатель сити-гида «Выбирай» — о том, почему группа Paramon больше не выпускает свои журналы в Челябинске