Очень личная история

В современной российской фотографии документалистика представлена в основном репортажными работами. Именно для репортёров учреждаются мировые премии, и охота за удачным кадром привлекает большинство начинающих фотографов. Но есть и другие способы рассказать миру о том, что происходит с нами и вокруг нас. Об этом ЖУРНАЛИСТ поговорил с фотографом Яной РОМАНОВОЙ, мастером жанра на стыке журналистики и современного искусства. В 2014 году издание British Journal of Photography включило Романову в список молодых авторов «30 to Watch»

Расскажи: какие проекты ты недавно завершила и над чем работаешь сейчас?

— Вообще я работаю очень медленно. Съёмка одного проекта занимает не меньше года, поэтому их не так уж и много. В прошлом году я провела эксперимент: решила понять, что такое национальная идентичность и как она проявляется во мне. Это невозможно выяснить в привычной среде. Поэтому я искала места, где есть более или менее четкие представления о национальной идентичности: чтобы поехать туда и поместить себя в непривычный контекст. Я подала заявки в несколько резиденций для фотографов и художников, и в итоге оказалась в графстве Уэльс в Великобритании.

В Уэльсе живут потомки кельтов, это не ирландцы, а именно валлийцы. В Средние Века Уэльс завоевали англичане, и их язык активно искоренялся, например, еще в первой половине XX века детей в школах били за разговоры на валлийском. Сейчас Уэльс пытается восстановить свою идентичность. Проект начался с того, что я стала искать людей, которые считают себя валлийцами и спрашивала про особенности культуры. А в конце обязательно задавала вопрос: могу ли я тоже стать валлийцем? Они отвечали «Да, конечно», - все, кроме одного человека. Ему было 93 года, возможно, он не разобрал вопрос.

Яна Романова выгуливает уэльского пса, пытаясь стать частью местной культуры (проект Adopted Welsh, 2016)

Я спрашивала, что мне нужно для этого сделать, и люди мне давали инструкции. Собрав около пятидесяти таких советов, я стала воплощать их в жизнь. Я играла в регби, пела в валлийском хоре, исполняла валлийские танцы, делала много других, зачастую, абсурдных вещей, но, главное, в каждом новом случае я искренне пыталась стать частью нового для меня сообщества и документировать весь этот процесс.

Этот проект гораздо шире, чем просто фотография. Он состоит из текстов, видео, фотографий и даже коллекции предметов. Его конечная форма, скорее, выставочная. Хотя, думаю, можно сделать отличный webdoc  в интернете, материал получился очень богатый. Совсем недавно мы открыли выставку в Кардиффе, столице Уэльса, на главной улице города. Галерея Ffotogallery, которая пригласила меня воплощать этот проект в жизнь, нашла помещение бывшего магазина в очень людном и проходном месте. У выставки был большой резонанс, очень много посетителей, в том числе случайных — люди просто проходили мимо и заглянули из любопытства. Смотрители рассказывали, что некоторые посетители плакали, осматривая выставку: чаще всего они оказывались иммигрантами из других стран, мои чувства были им созвучны. Интересно, что этот проект многое рассказал мне самой о моём культурном бэкграунде. Моя «русскость» проступала в самые неожиданные моменты — например, я автоматически надевала капюшон, заходя в церковь.  

Представь, что ты объясняешь незнакомой аудитории: кто ты, чем занимаешься, как называется твоя специализация, чем ты отличаешься от репортажника или арт-фотографа?

— Мне кажется, «документалист» — хорошее слово, оно не ограничивает и не навязывает какие-то штампы.

Я ПЫТАЮСЬ РАСШИРИТЬ ГРАНИЦЫ ДОКУМЕНТАЛЬНОГО, ИСПОЛЬЗУЯ В РАБОТЕ ИНСТРУМЕНТЫ СОВРЕМЕННОГО ИСКУССТВА

Мне кажется, многие вещи в журналистике не работают и надо искать новые формы, чтобы рассказывать истории. Когда я с классического репортажа переключилась на свои проекты, я поняла, что могу позволить себе гораздо больше, чем человек, который находится в рамках редакционной политики и требований.

Людей, работающих подобным образом, в мире довольно много. У нас же все только начинается. В России, к сожалению, все довольно консервативно, много людей, цепляющихся за готовые решения и проверенные схемы. Это касается и СМИ, например, единственный журнал, который публиковал мои проекты в России — это «Русский репортер», потому что фотослужба этого журнала никогда не боялась экспериментов, работать с ними было огромным удовольствием.

Национальный костюм — необязательная часть идентичности (проект Adopted Welsh, 2016)

Понятно, что СМИ ориентируются на потребности своей аудитории больше, чем на ее развитие. И получается, что весь вопрос в готовности людей воспринимать что-то новое. У меня есть теория, что это зависит, в том числе, от того, насколько человек находится в контакте с собой, насколько он может отделить привычное оценочное суждение от того, что на самом деле переживает по поводу того, что видит. Чтобы воспринимать то же современное искусство, нужно понимать, что с тобой происходит в тот момент, когда ты на него смотришь, а не переживать о том, что тебе не хватает интеллекта, потому что автор имеет в виду что-то мудрёное. Также и с фотографией — она же в первую очередь работает с чувственным опытом, получаемым через зрение.

За последнее время в Питере появились несколько фотошкол, работающих именно с репортажной фотографией, но экспериментов и какого-то развития жанра очень мало. Хотя появились молодые авторы, которые могут хорошо делать эту работу. Просто развитие происходит медленно. В Москве в этом смысле экспериментаторов больше.

Как создается история — от идеи до воплощения?  

— Все зависит от истории. Например, самый известный мой проект со спящими парами имеет очень простую структуру. Нужно было снять 40 семей — просто чтобы остановиться на какой-то цифре. Я искала пары, готовые фотографироваться во время сна. Но в процессе съемок, конечно, было много своих открытий: все спят по-разному, и в итоге, когда мы делали книгу с дизайнером Антоном Лепашовым, то сложили из, казалось бы, одинаковых картинок целую историю от начала до конца. В ней даже есть свои драматические повороты.

Сейчас я делаю проект про людей, которые держат дома змей. У меня была дикая фобия, а я люблю браться за то, по поводу чего испытываю большие эмоции без причины. Студентов я тоже всегда прошу подумать, что их задевает; это место, из которого может родиться много драйва. Здесь схема тоже довольно простая: мне интересна моя фобия, я много читала о том, что такое страхи, откуда они берутся и как визуальные образы могут служить триггерами каких-то глубоко скрытых воспоминаний. Обычно люди либо любят и держат змей, либо относятся к ним настороженно, часто с отвращением. Мне было интересно, где проходит эта граница между двумя чувствами.

Среди тех, кто держит змей дома, многие до сих пор их боятся (проект «Экзотариум», 2017)

Дальше я обычно ищу людей, с которыми мне было бы интересно поработать. В процессе общения с человеком я понимаю, как бы я хотела построить портрет с ним. Потом прошу отпустить змей исследовать пространство вокруг меня и пытаюсь найти картинки, которые меня бы взволновали. Например, недавно я снимала змею длиной 4,5 метра и весом 45 кг, рядом с такой змеёй находится было очень волнительно — это одновременно и прекрасно, и жутко. Плюс, у меня всегда есть набор «домашних заготовок», своего рода «мудборд», согласно которому я ищу определенные световые и композиционные решения.

В данном случае мои переживания идут впереди меня — это и есть алгоритм работы. Затем идет процесс съемки и выбора. Я смотрю, что получилось, а что нет. Чаще получается так, что половина снимков соответствует тому, чего я хотела, а половина получилась случайно. Иногда, как в случае со змеями, вырисовывается еще какая-то линия — начинают вылезать отсылки к мифологическим сюжетам. Вроде бы и не было стремления снять именно так, но оно просто вылезает, как случайный культурный код.  

Страшно увидеть змею там, где ты её не ожидаешь (проект «Экзотариум», 2017)

Я не сторонник того, чтобы говорить — делай так или так. Автор должен сам понимать, что он хочет сделать, как именно он будет это рассказывать. Хорошие авторы имеют свой стиль, но не повторяются, а всегда ищут новые подходы.

В некоторых проектах ты в кадре появляешься сама. Это нормально для современной фотографии? Кто тебя снимает?

Снимает камера на штативе на автоспуске. Проект W с историей про женственность, который ты имеешь в виду, я сейчас тоже продолжаю. В конце концов, только с собой ты можешь быть до конца откровенным и только себя можешь использовать вообще как угодно. В таких случаях я пытаюсь от себя дистанцироваться, чтобы понять: что я собой представляю как материал в каждой конкретной ситуации?

В этом проекте я копировала позы разных девушек — все получилось из очень смешного импульса. Когда я была в летней школе для фотографов ISSP в Латвии, то заметила, что есть девушки, которых все фотографируют, а меня почему-то никто не просит. И я задалась вопросом: почему так? Я выбрала тех самых девушек, которых все фотографировали, и попросила придумать какую-то позу, в которой они бы чувствовали себя красивыми и уверенными в себе. Я вставала рядом с ними, чтобы сделать то же самое. Потом продолжила снимать эту серию уже в Питере.

Это довольно ироничная история: я знаю, что я полнее, чем эти девушки, я неуклюже двигаюсь, и это создает комичный эффект, с одной стороны, а с другой — интереснее всего именно тот момент, когда зритель может задуматься, почему ему смешно, и поймать себя на том, что есть тут какое-то предубеждение. Вот эта грань между трагическим и комическим, мне кажется, очень хорошо получилась.

Так же было с историей про похудение. Это вторая часть проекта, в котором я размышляю про женственность и полноту, про клише и обсессивную необходимость худеть. Я решила, что буду пытаться худеть, следуя разным советам из интернета, самым популярным и безумным. Это история называется «Теряя 31 августа», потому что я делала это ровно год — с сентября 2015 по сентябрь 2016. Каждый день я чуть-чуть худела и выбирала предмет, который весил бы столько же, сколько я потеряла с 31 августа. Я стала делать это в Instagram, потому что хотела получить комментарии. И вот я то худела, то поправлялась, и в конце концов люди начинали писать мне раздраженные комментарии. Потому что они подписались, чтобы посмотреть, как я чудесно похудею, а я не худею! Писали «да сколько можно, возьми себя в руки!..»

 

 

Публикация от Jana Romanova (@janarom)  

Как ты думаешь, почему проект «Ожидание» стал самым популярным?

— Одно время мне казалось, что это просто очень миленько и красиво, как с котиками и закатами, и поэтому людям нравится. А потом я увидела, какие комментарии зрители пишут к публикациям в интернете и изумилась. Ну, например:

После просмотра этих фотографий я поняла, что никогда не хочу выходить замуж.

Эти изображения депрессивные и вульгарные.

Если честно, сначала я даже расстроилась, а потом поняла, что если люди пишут такие вещи, то там есть что-то очень важное. Например, пишут, что люди там уродливые, но ведь они там совершенно нормальные живые, симпатичные в своей естественности люди. Потом я поняла, что картинки сами по себе не лощеные, не отредактированные, не ретушированные — у кого-то вены видны, морщинки, складочки. А люди думают о беременности как о чем-то гламурном. И когда они видят несоответствие, то просто пугаются встречи с жизнью как она есть.

Вместе с тем, фотографии из проекта активно растаскивают по сайтам.

— В некоторых случаях это особенно некрасиво. Недавно у меня закончилось разбирательство с журналом Vice: издание разместило без моего согласия фотографию в неподобающем контексте. Точнее мы подали в суд, но они пошли на мировую и выплатили компенсацию до суда. Это классический случай — обычно никто не хочет судиться. Когда я впервые написала на Facebook о том, что со мной такое случилось, был миллион репостов, многие люди меня поддержали. Коллеги со всего мира писали, что они не знали, что можно этому придать огласку.

ВСЕ СТЕСНЯЮТСЯ ПИСАТЬ, ЧТО БОЛЬШОЕ ИЗДАНИЕ УКРАЛО У НИХ КАРТИНКУ, ЕСТЬ МИФ, ЧТО С ЭТИМ НИЧЕГО НЕЛЬЗЯ СДЕЛАТЬ

Особенно в России интернет-издания вообще не уважают авторские права. Когда я пишу кому-то, что ребята, я-де не давала вам разрешения на публикацию, они отвечают:

Ой, а мы не знали, что у этой фотографии есть автор, в наше время это так сложно найти, кто автор.

Таким людям хочется плюнуть в лицо, потому что именно в наше время установить автора совсем несложно. Схема действий в этом случае может быть такой: нужно зарегистрировать у нотариуса скриншот, демонстрирующий, как издание использует вашу фотографию без вашего ведома. Потом направить в это издание письмо с приложением скриншота и информацией о том, что нотариально факт кражи уже заверен. А потом предложить редакции достойно выйти из ситуации и заплатить. Если они отказываются, можно нанимать адвоката и подавать в суд. Это вопрос уважения к себе как к автору и к своим героям.

Что ты рекомендуешь фотографам и журналистам для общего развития?

— Самое главное — никогда не зацикливаться только на фотографии, если вы фотограф, или только на журналистике, например, а постоянно развиваться и вообще жить нормальной человеческой жизнью со всеми её драмами и радостями. Потому что всё, о чем мы можем рассказать по-настоящему, исходит только из нашего опыта. Я вот сейчас, помимо своих фотографических проектов, увлекаюсь гештальт-подходом к психотерапии, учусь петь у профессионального преподавателя и занимаюсь постановкой иммерсивного спектакля, а еще участвую в деятельности группы современных художников BZMST. Всё это вдохновляет и приносит кучу новых идей.

Фото: Яна Романова

мая 18, 2017

Чрезвычайная плотность верстки, нивелированная система стилей и отсутствие чётких правил построения полос — пожалуй, ключевые...

Интервью Радио Свободы с журналистом Дафни Скиллен, которая выпустила книгу «Свобода слова в России. Политика и СМИ от Горбачева...

Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Эта знаменитая и уже заезженная фраза стала главным принципом работы воронежского...