Космос надо уважать

Юрий Батурин — летчик-космонавт, давний друг ЖУРНАЛИСТА и один из авторов Закона РФ — о средствах массовой информации 

Юрий Батурин — летчик-космонавт, Герой России. В космос летал дважды, в 1998 и 2001 годах. Политик, работал помощником президента по национальной безопасности и секретарем Совета обороны России. Ученый, член-корреспондент РАН, работал директором Института истории естествознания и техники имени С.И. Вавилова РАН. Доктор юридических наук, один из трех авторов закона «О СМИ». Председатель Союза фотохудожников России с 2014 года. Обозреватель «Новой газеты» с 1996 года, написал книги о космосе и космонавтах. Знает полдюжины иностранных языков. А еще — давний автор ЖУРНАЛИСТА.

 

— Юрий Михайлович, 12 апреля в памяти нескольких поколений — один из самых светлых и бесспорных наших праздников. Сегодня к нему отношение более спокойное. Мы чаще слышим не столько о новых запусках, сколько о неполадках, с ними связанных. Неужели  о космосе все уже сказано?

— У журналистов давно наметился определенный крен: если собака укусила человека, это не новость, лучше бы наоборот. То есть если запуск успешный, это неинтересно, но если что-то не ладится, об этом надо непременно написать. Скажем, вышло из строя на борту ассенизационное устройство. Обычное дело. Наши сантехники-космонавты все быстро устранят, но из этого раздуют целую историю. Вообще, космонавтика — трудное и опасное дело, и представить, что будут только безаварийные запуски и удачные полеты, невозможно. Испытываются новые системы, их надежность всегда меньше, чем тех, что приняты в регулярную эксплуатацию, а гарантии успеха просто не может быть.

 

— Раньше о неполадках вообще не говорили.

— В советское время критика была дозированной, о неудачах не сообщалось. Потом наступило время гласности, и газеты, чтобы их покупали, стали искать все более сенсационные темы. Ты написал о катастрофе, двое погибших, а я напишу о другой, где погибли десять.

Мы сами, журналисты, виноваты, конечно. На этой волне воспиталось целое поколение, выучившее, в свою очередь, уже новое поколение, которое и не подозревает о том, как много интересного и сенсационного может быть в положительных новостях.

ПОРАЗИТЕЛЬНО, КАК МАЛО ВНИМАНИЯ У НАС УДЕЛЯЕТСЯ ПИАРУ КОСМИЧЕСКОЙ ОТРАСЛИ. ПОЛВЕКА НА НАШИХ СТАРТУЮЩИХ В КОСМОС РАКЕТАХ ВООБЩЕ НЕ СТАВИЛИ КАМЕРЫ!

Для того чтобы это понять, надо учиться думать и анализировать. К сожалению, сегодня подавляющее большинство студентов не умеют думать, их учили угадывать ответы на ЕГЭ. Задаешь вопрос — они уткнутся в гаджеты, начинают искать ответ в Википедии. Иногда находят, кстати. Впрочем, есть прогресс по сравнению с началом 2000-х — сегодня уже многие студенты знают, кто первым запустил спутник, кто первым полетел в космос. Раньше большинство было уверено, что американцы.

 

— Но это как раз результат того, что о космосе стали мало писать, популярные передачи исчезли из эфира.

— Поразительно, как мало внимания у нас уделяется пиару космической отрасли, его практически нет.

В свое время Федеральное космическое агентство, предшественник госкорпорации «Роскосмос», много полезного сделало для рекламы нашей космонавтики: космонавты стали вести блоги прямо в полете, телестудия агентства снимала хорошие фильмы, их показывали на центральных каналах, теперь они в основном на YouTube, создали видеоэнциклопедию космонавтов... Но это была нормальная пропаганда достижений космонавтики, а не системный пиар, им не занимались.

Полвека на наших стартующих в космос ракетах вообще не ставили камеры. Китайцы делают это давно, американцы — обязательно, Илон Маск пиарится активнейшим образом, очень грамотно. А нам первую внешнюю камеру на ракету, чтобы получить эффектнейшие кадры первых секунд выведения, поставило в 2014 году Европейское космическое агентство. Куда идут работать специалисты по пиару, если сегодня их на нашем журфаке куда больше, чем журналистов? В сферу торговли? В политический пиар?..

 

— Лучшим пиарщиком нашего космоса был Ярослав Голованов, он создал целую отрасль в профессии.

— Тогда у нас не было слова «пиар». А назвать Ярослава Голованова, скажем, рекламщиком — значит оскорбить его память. Он был лучшим из всех, кто писал о космонавтике, и прежде всего потому, что сначала стал инженером в космической отрасли и лишь потом журналистом, избравшим своей темой космические полеты, жизнь конструкторов и космонавтов. Он знал, о чем писал. После него были волны роста и спада интереса СМИ к космической тематике, потом космос вообще перестал кого-либо интересовать.

Я пять лет вел школу космической журналистики на журфаке, в качестве зачета студенты должны были предоставить опубликованную в серьезной газете (не в таблоиде) статью, в которой не было бы ошибок. «Новая газета» даже завела для них вкладку, она называлась «Открытый космос». Вкладка (раз в две недели) выходила довольно долго, две или даже четыре полосы, и там печатались студенты. Так что я каким-то образом продолжил заложенное Головановым.

Мы встречались с ним, конечно, но близко знакомы не были. Так получилось, что, когда я пришел инженером на работу в «Энергию», меня посадили в комнату за стол, соседний с тем, за которым в свое время сидел Голованов, когда начинал инженером. Потом он решил попробовать писать в «Комсомольской правде» и понял, что это — его. А я не ушел из космонавтики и как журналист пишу на разные темы. Так судьба ведет параллельными путями…

 

— Физик, юрист, политик, полиглот… Как в вашем жизненном пространстве вообще появилась журналистика?

— В школе учился на пятерки, все легко давалось, и я решил, что буду поступать на журфак. Хотел стать писателем и по юношескому недомыслию думал, что надо начинать с журналистики.

В поселковой газете, когда жил в деревне с дедушкой и бабушкой, уже публиковал редкие маленькие заметки: турнир по пинг-понгу улица на улицу и т.п. Родители отговаривали: не поступишь. Тогда на журфак МГУ принимали в основном после армии или с двухлетним рабочим стажем, так что шансов у меня действительно практически не было.

В 10-м классе я выиграл несколько олимпиад по физике и математике, и меня уговорили пойти в точные науки, поступил в МФТИ. Но заноза сохранилась.

Однажды к нам в физтех приехал Ясен Николаевич Засурский читать лекцию об американской литературе. После лекции ему задали вопрос, не хочет ли он взять 2-3 наших студентов на вечерний, чтобы подготовить журналистов, которые будут писать о науке. Он согласился, организовали конкурс. Я не прошел. Но в тот раз все равно ни у кого не получилось, Засурский передумал: пусть каждый занимается своим делом.

Окончив физтех, первым делом пошел сдавать экзамены на журфак — не люблю оставлять однажды принятые решения незавершенными. Все сдал, но срезался на военном билете, в котором была отметка об окончании МФТИ, а тогда вышло распоряжение Министерства высшего и среднего специального образования РСФСР о том, что второе высшее образование можно получать лишь в 3 случаях: если по состоянию здоровья не в состоянии работать по специальности, если по специальности нет работы по месту жительства и если по работе тебе необходимо второе образование. И меня не приняли.

Я пошел работать инженером, писал в многотиражку предприятия и в подмосковную «Калининградскую правду». Когда уже после полета в космос приехал встретиться с журналистами, главный редактор подарил мне старый номер газеты с размеченными красным карандашом гонорарами, моим в том числе. В конце концов я получил рекомендацию на журфак и поступил. А в 1990 году начал там же преподавать. Продолжаю до сих пор. Журналистика всегда оставалась со мной, где бы я ни работал.

 

— Совмещать государственную службу и журналистику в мире не принято. Кажется, только в России такая практика не считается прямым конфликтом интересов.

— Когда я был официально на государственной службе, я нигде журналистом не числился. И не подписывал своим именем заметок. Это правило я соблюдал. Советовал, помогал, это да. А потом получилось так, что меня Борис Николаевич внезапно уволил. Телефон замолчал, приемная опустела. Позвонили двое: один не знал, что меня уволили, вторым был руководитель пограничной службы генерал армии Андрей Николаев, и он сказал: «Тут так только и бывает». Наутро я получил конверт, единственное в тот день письмо. Вскрыл, читаю: «Комната и стол тебе выделены. Мысли и ручка твои. Ждем. Муратов». И я пошел. Это было в 1996 году, так я стал корреспондентом «Новой». А в 1997-м — обозревателем.

 

— Еще до этого вы вместе с Михаилом Федотовым и Владимиром Энтиным написали закон «О СМИ», по которому мы живем. Как вас, кстати, занесло в юриспруденцию?

— Я тогда работал в «Энергии» и частенько бывал в летно-испытательной службе, которая включала в себя гражданских космонавтов.

В середине 70-х один из космонавтов предложил «Огоньку» уникальную фотографию, сделанную в полете, хотел приличный гонорар, но редакция не могла заплатить больше, чем предусматривали правила, что-то вроде трех рублей с копейками.

Я наблюдал за развитием ситуации, пытался помогать, в результате именно космонавты направили меня, еще до журфака, получать юридическое образование. В конце концов я оказался в Институте государства и права АН СССР как раз в то время, когда в ЦК КПСС возникла идея подготовить закон «О гласности». Меня включили в комиссию и назначили секретарем, все материалы собирались у меня, и я должен был превращать их в текст для общего обсуждения. Так я приобщился к теме законотворчества.

Но с законодательным регулированием гласности тогда ничего не вышло. Верховный Совет СССР тихо похоронил его еще до вынесения на голосование. К счастью, я сохранил все документы по его подготовке, опубликовал.

НАПИСАЛИ БЫСТРО, ЗА НЕДЕЛЮ. МЫ СИДЕЛИ У МЕНЯ, У ЭНТИНА НА БАЛКОНЕ, ПОТОМ У МИШИ, ПИЛИ КОМПОТ, ИНОГДА ПИВО, СМЕЯЛИСЬ… ЗАКОН ВЫЛИЛСЯ КАК ПЕСНЯ

В какой-то форме закон «О гласности» проявился в Российской Федерации почти через века как закон «Об обеспечении доступа к информации о деятельности государственных органов и органов местного самоуправления» (2009). Но многие вопросы, поднятые разработчиками закона о гласности, не решены до сих пор. А тогда я понял, что могу формулировать нормы (это своего рода искусство).

Миша Федотов в то время занимался правовым регулированием прессы в социалистических странах, Энтин — прессой в буржуазных странах Европы. И мы, что называется, нашли друг друга.

Михаил Федотов, Владимир Энтин, Юрий Батурин — авторы Закона «О СМИ». Институт государства и права АН СССР. 1988 год
Михаил Федотов, Владимир Энтин, Юрий Батурин — авторы Закона «О СМИ». Институт государства и права АН СССР. 1988 год

Тогда юристы были невероятно востребованы, нас всюду приглашали, все хотели услышать, каким должен быть закон о прессе. И однажды на «круглом столе» в «Московских новостях» предложили закончить разговоры и просто написать проект. Мол, вот таким он должен быть! А дальше все произошло как в песне Владимира Семеновича Высоцкого про «бой за шахматную корону». Нам сказали: вот вы и напишите... Написали быстро, за неделю. У нас не было времени, Федотов уезжал в отпуск, Энтин — в командировку. Мы сидели у меня, у Энтина на балконе, потом у Миши, пили компот, иногда пиво, смеялись… Закон вылился как песня.

 

— И прозвучал как первое серьезное достижение нашей демократизации. Еще был Советский Союз. Но статья 6 из Конституции о руководящей роли КПСС была уже вычеркнута. Это было удивительное время, когда люди верили, что участвуют в создании новой истории нашей страны…

— Когда я рассказываю про те времена студентам, они не верят. Что тиражи были многомиллионными, что люди в шесть утра занимали очереди у газетных киосков, чтобы успеть купить по экземпляру каждой газеты. Как, когда я работал в Кремле и не было времени сбегать на семинар к студентам, я им выписывал пропуска и мы занимались в Кремле. Как студенты на моих занятиях участвовали в разработке нормативных документов о работе СМИ в период выборной кампании в 1993 году…

 

— Солидарность, в том числе профессиональная, была также знамением времени. ЖУРНАЛИСТ, если не ошибаюсь, тоже внес свой скромный вклад в борьбу за закон о свободе слова…

ЖУРНАЛИСТ внес очень большой вклад, первым среди русскоязычных изданий опубликовав текст закона, правда, без указания номеров и названий статей, но без каких-либо купюр. Это заслуга Дмитрия Сергеевича Авраамова. Мы с Мишей Федотовым написали для журнала язвительную реплику на одно из интервью начальника Главлита В.А. Болдырева «Логика запрета и запрет логики». Д.С. Авраамов поставил ее в номер. Цензура не пропустила. Тогда он стал торговаться с цензурой: либо реплика, либо текст закона. Из двух зол Главлит выбрал проект закона. А реплика так и не была опубликована, я ее с удовольствием передам в редакцию, если она не затерялась в редакционных архивах.

Текст закона «О СМИ» мы пытались напечатать и в «Московских новостях», и в «Литературной газете», но напечатать тогда его смог только Авраамов в ЖУРНАЛИСТЕ.

 

— Вы тогда и познакомились с ЖУРНАЛИСТОМ?

— Нет, на полтора десятилетия раньше. Я писал тогда для изданий «За рулем», «Новое время», «Человек и закон», и однажды ко мне пришел человек за советом — как быть? Некто в «Комсомольской правде» придумал жалостливую историю жизненного неудачника, опубликовал и подписал его именем и поставил название маленького подмосковного городка, где все друг друга знают (пошутил). Каждый второй подходил к нему на улице и сочувствовал.

Как заставить газету опровергнуть публикацию и извиниться? В 1970-х это было практически невозможно. История тянулась два года, переписка с редакцией, прошло несколько судебных заседаний, в которых я помогал истцу. Наконец, суд постановил: опубликовать опровержение. Но «Комсомольская правда» не реагировала.

Я написал статью, пришел в ЖУРНАЛИСТ, с моим материалом работал Владимир Деревицкий. Мы в результате заставили «Комсомольскую правду» дать опровержение. После этой публикации я почувствовал себя своим в большой журналистике и к журналу и его редакторам относился с большим уважением. Владимир Деревицкий потом, когда давал мне рекомендацию в Союз журналистов СССР, написал в ней, что на него произвело большое впечатление мое упорство в защите простого человека.

 

— Закон много раз пытались редактировать, сократить пространство свободы слова, переписать. Последние законодательные решения — яркий пример. Практика регулирования СМИ — это практика последовательного «закручивания гаек»… Получается, закон не спас свободу?

— Закон не спас свободу. Он дал свободу. Была отменена цензура и провозглашена свобода слова и массовой информации. Правда, потом оказалось, что многим журналистам свобода не нужна, коль скоро всё стали решать деньги. Но все же остались СМИ, пусть немногочисленные, и те журналисты, для которых свобода важнее денег.

НЕЛЬЗЯ СКАЗАТЬ, ЧТО МЫ ЖИВЕМ В ЭПОХУ СВОБОДЫ СЛОВА. НО МЫ ЖИВЕМ В ЭПОХУ, КОГДА НЕЛЬЗЯ УЖЕ ВЕРНУТЬСЯ К ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВУ В ФОРМЕ УСТАВОВ И ПОЛОЖЕНИЙ О ЦЕНЗУРЕ

Важно, что и в Конституцию России 1993 года эти принципы вошли. Тем самым изменения в пользу свободы массовой информации теоретически стали необратимыми. Государство впоследствии нашло много приемов, которыми можно осуществлять цензуру, не называя ее этим именем. Нельзя сказать, что мы живем в эпоху свободы слова. Но мы живем в эпоху, когда нельзя уже вернуться к тому многовековому состоянию России и СССР, когда законодательство о прессе существовало в форме уставов и положений о цензуре или Главлите, причем даже само положение о Главлите было секретным. Вот что главное.

 

— Закон утверждал личную ответственность журналиста и давал ему право не выполнять того задания, которое противоречит его убеждениям. Не все знают об этой норме. Но сама постановка вопроса положила начало саморегулированию СМИ, появились новые институты — палата по информационным спорам, большое жюри.

— Жаль, что Судебная палата по информационным спорам, получившая признание журналистов и СМИ, была расформирована почти сразу после того, как получила престижную награду за достижения в области свободы слова. Из многих стран к нам приезжали специалисты изучать тот опыт — он был действительно уникальный. И сама ситуация наша была уникальная. Быстро появлялись институты саморегулирования. Сегодня один из них — общественная коллегия по жалобам на прессу.

 

— Не все признают ее юрисдикцию, основные фигуранты, как правило, ее просто игнорируют. Вы верите, что коллегию будут принимать всерьез?

— Будут, конечно. Люди меняются, и поколения меняются. Когда-нибудь очередному поколению покажется, что свобода важнее денег.

 

— И возродятся независимые профессиональные организации?

На космодроме Байконур. 2009 год
На космодроме Байконур. 2009 год

— Конечно. Я вышел из секретариата Союза журналистов России на съезде в 2016 году, когда стала доминировать тенденция, противоположная самоуправлению и самостоятельности. Но то, что СЖР в течение 25 лет старался развить самоуправление, — выдающееся достижение. Велика и роль тогдашнего председателя СЖР В.Л. Богданова. Союз начал работать в условиях общественного хаоса, но и позднее, когда стала строиться вертикаль, довольно долго действовал как самостоятельная организация. Не бывает институтов, которые существуют вечно. Наверное, возникнет что-то новое или появятся другие люди. Но это неминуемо произойдет. Журналистам некомфортно, когда им указывают, как писать, как поступать.

 

— Когда вы начали фотографировать?

— В 10 лет. Мой друг Андрюша, одноклассник, Андрей Иванович Баскаков, заразил меня фотографией, он начал на четыре года раньше меня, кажется, еще до школы. Я попросил маму купить фотоаппарат, и она подарила мне на день рождения «Смену-3». Я смотрел, что и как Андрюша делает, и так всю жизнь ориентировался на него как на фотохудожника. Мой ровесник был моим главным учителем, я ему всегда показывал, что у меня получается, он был строгий, но потихоньку я научился снимать. Потом Андрей стал организатором Союза фотохудожников России, и в декабре 1991 года — его первым председателем. Он оставался им до 2014 года, пока не ушел из жизни.

 

— Сейчас снимаете?

— Снимаю, конечно, но меньше. Нет времени, меня в 2014 году выбрали председателем Союза фотохудожников России, я согласился — на пять лет. Это административная нагрузка, переписка, а еще студенты на двух факультетах, работа в институте и академии… Просто ходить с фотоаппаратом и снимать некогда.

 

— Снимаете на «цифру»?

— На «цифру», у меня «Кэнон», на пленку не снимаю лет пятнадцать. Очень трудно архивировать. У меня дома коробки с пленками и отпечатками занимают много места.

 

— Вы много лет фотографируете космонавтов,  некоторые снимки вошли в вашу книгу «Повседневная жизнь российских космонавтов». Планируете выставку?

— Они вошли и в недавнюю книгу «Властелины бесконечности». Персональные выставки у меня были, в том числе и за рубежом. Но, став председателем Союза фотохудожников, я сам для себя наложил запрет на свои фотовыставки. Космонавтов я начал фотографировать в 1995 году, продолжаю до сих пор. Как они чай пьют, в автобусе едут. Веду такую летопись их повседневной жизни, чтобы лица героев видели через 30, 40 лет молодыми. Вот он сегодня заслуженный космонавт, а я его сфотографировал еще на общей космической подготовке. Этот цифровой архив я оставлю после себя, он не пропадет. С будущего года, когда перестану быть председателем союза, буду снова думать о выставках.

 

— Вы реализовали мечту Голованова, да и всех журналистов, пишущих об освоении Вселенной, — первым из них слетали в космос…

— Первым в нашей стране. Первым в мире был японский тележурналист Тоёхиро Акияма, в декабре 1990 года.

 

— На космические корабли в последние годы приходят самые разные специалисты, даже туристы. Станут ли журналисты-космонавты участвовать в будущих запусках? Есть ли в этом необходимость?

— На сегодняшний день космонавтов в мире, начиная с Гагарина, 560 человек. Не так много. Если говорить, кого из профессионалов важнее отправить в космос, я бы начал с художника. Потом — музыканта, композитора. Потом — поэта. И только после него — журналиста.

 

— Вы стали другим человеком после полета?

Космонавты. 2001 год
Космонавты. 2001 год

— Конечно. Об этом я подробно рассказал в новой книжке «Властелины бесконечности». Мне ее издательство заказало, изучив рынок, — покупают много книг американских астронавтов, а наших — нет. Попросили расширить книжку «Повседневная жизнь российских  космонавтов», где я рассказываю о других. И дали специальную установку: все повествование я должен пропустить через собственные переживания и эмоции. В результате я написал новую книгу, довольно толстую.

 

— Леонид Никитинский верно заметил по ее поводу: «Бесконечность — это точно о свободе».

— Он прав.

 

— Вы в космосе видели, слышали, ощущали присутствие Бога?

— А почему вы думаете, что он вообще виден, что имеет узнаваемую форму? Скажу так. В полете бывали ситуации, которые поначалу казались абсурдными, приходилось делать что-то в той ситуации дикое, а потом оказывалось, что именно это помогло выжить. Почему это происходило, я сейчас на уровне физики сказать не могу. Когда я заканчивал физтех, был убежден в том, что гипотеза Бога не нужна. Сегодня я куда осторожнее в формулировках.

 

— Вспомните самый забавный эпизод из опыта журналиста-космонавта.

— 1998 год, я уже второй год обозреватель «Новой газеты». Готовлюсь к полету в космос. Прошу Диму Муратова сделать мне для полета удостоверение газеты. Сделали сначала карточку, но мне же нужно мягкую, на липучке, чтобы в невесомости держалась. Изготовили. Наш экипаж выезжает на Байконур. А газете в эти дни вчиняют иск на миллион, все обсуждают, Муратов в центре внимания прессы. Но вот происходит старт, через двое суток мы подлетаем к станции «Мир», прямая телетрансляция, я влетаю из корабля на станцию, и у меня удостоверение газеты на груди. Муратову потом говорили: «Как тебе удалось такой пиар устроить — разорительный иск и одновременно корреспондент в космосе!»

 

— Что бы пожелали молодым, мечтающим писать о космосе, о науке в целом?

— Надо узнавать много незнакомого, непривычного. Это трудно. Одна моя студентка, которая заразилась на наших занятиях космонавтикой, решила попасть в отряд космонавтов. Журналистов не брали, нужны инженеры. Она поступила в Бауманку. Это только кажется, что гуманитарий не может поступить в технический вуз.

Сейчас Анастасия Степанова заканчивает Бауманский университет, снова будет подавать заявление в отряд. Работает в Институте медико-биологических проблем, в марте ушла с международным экипажем в длительный изоляционный эксперимент. Такой она сделала выбор.

 

— Не у всех такой характер и возможности, даже физические, согласитесь.

— В любом случае нужно много читать. Из того, что прочитали, три четверти вы не поймете. Надо разговаривать с учеными. Не просто прийти со списком вопросов, надо разговаривать с ними обо всем.

Постарайтесь попасть в их компанию, проводите рядом с ними время, попытайтесь понять, как они живут, о чем думают. Важно завоевать их доверие. Все ученые знают, что журналисты придут и напишут такое, что потом будет стыдно. Так что надо завоевывать репутацию у ученых, ходить на семинары, конференции, прежде чем напишете первую статью по какой-то научной теме.

А также — задавайте себе постоянно самые разные вопросы. Почему небо голубое? Почему снег скрипит, когда мы ходим? Когда лучше насыпать ложку сахара в чай — сразу как заварил или потом, когда ужин подошел к концу и чай настоялся? Почему? Пытайтесь найти ответы. Задавать вопросы всегда полезно.

Я на экзамене предлагаю студентам самим задать себе вопрос, на который они могут ответить. Первая трудность: сформулировать четко вопрос. Во-вторых, надо думать. Безусловно, студент будет искать ответ в интернете. Для начала хорошо. Но я ведь все равно сформулирую вопрос так, что придется думать. Думать вообще крайне полезно.

 

— Все-таки вы больше кто? Журналист, писатель, фотохудожник, ученый, общественный деятель?

— Вы знаете, что такое мультистабильная система? На рисунках, ее иллюстрирующих, их любят психологи, можно увидеть и два профиля, и вазу, и что-то еще…

«Моя жена и моя теща», почтовая открытка, 1900. «Семья: папа, мама, дочь», Г.Фишер, 1968.
«Моя жена и моя теща», почтовая открытка, 1900. «Семья: папа, мама, дочь», Г.Фишер, 1968.

Все зависит от того, чем я в данный момент занимаюсь, от переключения моего восприятия. Я — такая мультистабильная система.

 

— Многие века человек мечтал о космосе, мечтал понять его, потом — покорить, освоить… Станет ли человек когда-нибудь властелином Вселенной? Поможет ли это разобраться в себе, обрести гармонию со временем и пространством?

— Космос надо не покорять, но уважать, понимать, любить, дружить с ним. И если ты искренен, ты будешь понят…

Фото: из архива Юрия Батурина
Сообщить об ошибке
Апр 12, 2019
Эстетические амбиции не должны мешать информативности газеты 
Как федеральные СМИ выбирают громкие инфоповоды из региональной жизни
«Социальная газета» решила реализовать проект «Будем жить, не сверяясь с часами».

Вам будет интересно: