Школа фельетона: Юрий Олеша

История человека-мифа

Человек-миф родился в городе-фантоме, который за сто лет сменил четыре имени: Елисаветград — Зиновьевск — Кировоград — Кропивницкий.

По мере того как крепчал советский маразм, отягощенный параноидальной бдительностью кадровиков, в  анкетах он о  своем отце писал последовательно: дворянин — акцизный чиновник — мелкий чиновник — служащий. В конце концов в «Книге прощания» свою биографию изложил так:

Я не знаю, где я родился. Я нигде не родился.

Я вообще не родился. Я не я. Я не не. Не я не. Не, не, не.

Я не родился в таком-то году. Не в году.

Году в не. Годунов. Я не Годунов.


***


Любому мифу свойственно сочетание мистики и реальности. Родным языком одного из величайших русских стилистов был польский. А высшим на земле образованием он считал Ришельевскую гимназию в Одессе, которую и окончил.

Однажды Олеша пришел в издательство получить довольно крупный гонорар. Забыв дома паспорт, он стал уговаривать кассиршу выдать ему гонорар без паспорта. Кассирша отказалась:

— Я вам сегодня выдам гонорар, а завтра придет другой Олеша и снова потребует.

Олеша выпрямился во весь свой небольшой рост и с величественным спокойствием произнес:

— Напрасно, девушка, волнуетесь! Другой Олеша придет не раньше, чем через четыреста лет…

Увы. Едва ли дождемся.


***


«Он поет по утрам в клозете». Так можно начать фельетон, а Олеша так начал роман. Он назывался «Зависть» и принес автору широкую известность в узких кругах подлинных ценителей изящной словесности. Но первую славу ему все-таки принесли фельетоны.


***


1921 год. Желая в духе времени быть ближе к народным массам, Олеша взял себе «крестьянский» псевдоним и под этим именем отправился окучивать московскую газетную ниву. В недавно созданном «Гудке» первая же его статья полетела в корзину.

Редактор отдела мрачно сказал сотрудникам:

— Некий бумагомаратель Агапов, который тут шляется, пусть даже не появляется на пороге.

Олешу на некоторое время перевели в секретари, где он занялся вкладыванием писем в конверты. Но восстал из пепла уже в качестве фельетониста под «пролетарским» псевдонимом Зубило.


***


«Поэма о влюбленном капитане» — так называлось первое произведение фельетонно-поэтического жанра, опубликованное Юрием Олешей в «Гудке». 

Некий водник прислал в редакцию письмо:

«Веселое житье. Капитан парохода «Михайлов», курсирующего по Москве-реке, имеет на берегу «свою Матаню». Проплывая под ее окнами, он дает свисток, вызывая ее. Матаня садится на пароход и едет спекулировать…»

Вот что вышло из-под пера Олеши:

Бисером сыплют фонарики,

Катится, прет пароход.

На берегу, у Москва-реки,

Краля Матаня живет.

Косы да очи цыганские,

Вся расцвела, как пион:

Сердце пошло капитанское

К крале Матане в полон!

И капитан для красавицы

Переменяет маршрут.

Влево ему бы направиться,

Вправо берет — и капут!

Эх, капитан! Эх, сударик мой!

Вышло — с любовью не прок:

Ездил себе по Москва-реке,

Въехал «Гудку» на зубок!

На «зубок» — это Олеша впервые обыгрывает свой псевдоним в «Гудке».

В газете тогда работал весь цвет советской литературы: Булгаков, Паустовский, Ильф, Катаев. И на этом золотом фоне Олеша стал главной звездой «Гудка». Вот что писал Катаев: «Булгаков и я потонули в сиянии славы Зубилы. Как мы ни старались придумывать для себя броские псевдонимы, ничего не могло помочь».

Зубило был настоящий суперстар советских железных дорог. В  командировки ему выделяли отдельный вагон. Популярность его в народе была так велика, что появились даже лже-Зубилы — мошенники, которые разъезжали по удаленным станциям, пили-ели на дармовщинку и вымогали деньги у легковерных станционных начальников.

В ходе подписных кампаний Зубило выступал в цирках. Коронным его трюком были буриме.

Олеша предлагал одной половине зала выкрикивать первые приходящие в голову слова, другая половина зрителей подбирала к ним рифмы. Станция — дистанция, вагон — самогон и так далее.

Когда набиралось несколько сотен слов, шпрехшталмейстер объявлял:

— А сейчас товарищ Зубило на глазах у всех сочинит из этих слов поэму.

И товарищ Зубило на глазах у изумленной публики читал стихи, не упуская ни единого слова.

Разумеется, после такого аттракциона все дружно бежали подписываться на «Гудок».

 

Из автобиографической книги Ю. Олеши «Ни дня без строчки»

Одно из самых дорогих для меня воспоминаний моей жизни — это моя работа в «Гудке». Тут соединилось все: и моя молодость, и молодость моей Советской Родины, и молодость нашей прессы, нашей журналистики…

Я поступил в «Гудок», кстати говоря, вовсе не на журналистскую работу. Я служил в так называвшемся тогда «информационном отделе», и работа моя состояла в том, что я вкладывал в конверты письма, написанные начальником отдела по разным адресам рабкоров. Я надписывал эти адреса… До этого у меня уже была некая судьба поэта, но так как эта судьба завязалась в Одессе, а сейчас я прибыл из Одессы, из провинции, в столицу, в Москву, то приходилось начинать все сначала. Вот поэтому я и пошел на такую работу, как заклеивание конвертов.

Однажды — я уж не помню, какие для этого были причины, — начальник отдела Иван Семенович Овчинников предложил мне написать стихотворный фельетон по письму рабкора. И я написал этот стихотворный фельетон… Что-то в нем было о Москве-реке, о каком-то капитане, речном пароходе и  его капитане, который останавливал пароход не там, где ему следовало останавливаться по расписанию, а там, где жила возлюбленная капитана. Фельетон, как мне теперь кажется, был сделан неплохо.

— Как его подписать? — спросил я моих товарищей по отделу. — А? Как вы думаете? Надо подписать как-то интересно и чтобы в псевдониме был производственный оттенок… Помогите.

— Подпиши «Зубило», — сказал Григорьевич, один из сотрудников, толстый и симпатичный.

— Ну что ж, — согласился я, — это неплохо. Подпишу «Зубило».

Когда я думаю сейчас, как это получилось, что вот пришел когда-то в «Гудок» никому не известный молодой человек, а вскоре его псевдоним «Зубило» стал известен чуть ли не каждому железнодорожнику, я нахожу только один ответ. Да, он, по-видимому, умел писать стихотворные фельетоны с забавными рифмами, припевками, шутками. Но дело было не только в этом.

Дело было прежде всего в том, что его фельетоны отражали жизнь, быт, труд железнодорожников. И огромную роль тут играли рабкоры. Это они доставляли ему материалы о бюрократах, расхитителях, разгильдяях и прочих «деятелях», мешавших восстановлению транспорта, его укреплению, росту, развитию. Вместе с рабкорами создавались эти фельетоны. Жалобе рабкора, его правильной мысли, наблюдению, пожеланию придавалась стихотворная форма — и на газетной полосе появились злободневные вещи, находившие живой отклик у читателя.

Сегодня сердечным словом хочется вспомнить рабкоров тех лет, очень часто безымянных, всех горячих и смелых людей, помогавших в те времена строительству транспорта.

«Зубило» был, по  существу, коллективным явлением — созданием самих железнодорожников. Он общался со своими читателями и помощниками не только через письма. «Зубило» нередко бывал на линии среди сцепщиков, путеобходчиков, стрелочников. Это и была связь с жизнью, столь нужная и столь дорогая каждому журналисту, каждому писателю.

От его друзей и собеседников пахло гарью, машинным маслом, они держали в  руках большие фонари, и от фонарей падала на снег решетчатая тень. Его обдавало паром от маневрировавших паровозов, оглушало лязгом металла. Бородачи в полушубках наперебой приглашали его к себе в гости. И он был счастлив! Он и до сих пор щеголяет иногда в беседе знанием железнодорожных терминов, до сих пор рассказывает о путешествиях в товарных составах, когда стоял на площадке, навстречу дула метель, а ему было тепло оттого, что тормозной кондуктор, обращаясь к нему, всякий раз говорил:

— Слышь, друг!..

Обстоятельства сложились так, что  «Зубило» расстался с «Гудком». Жизнь транспорта он знает теперь по газетным сведениям, фотографиям и кинолентам. Она стала удивительной, грандиозной, эта жизнь! Новая, совершенная техника, новый быт. И новые люди! На экране телевизора порой проносится такой состав, что всплескиваешь от восторга руками, порой громоздится такой мост, что, кажется, закружится голова от его масштабов. Светлые жилые дома, школы, столовые. И великолепные лица людей — в окошках локомотивов, у станков, у чертежных столов, в сиянии торжественных вечеров и в копоти будней. И делается радостно при мысли о том, что и ты был вместе со всеми в начале славного пути, что и ты шел вместе с теми, кто прокладывал дорогу к этим сегодняшним дням…


***


…Незадолго до смерти литератор, в карманах которого вечно гулял ветер, спросил у коллег, какие похороны ему положены. Ему ответили, что в последний путь проводят по высшей категории. С горькой иронией Олеша спросил, нельзя ли провести по низшей категории, а разницу отдать деньгами сейчас.

Как бы не так. Похоронили на Новодевичьем кладбище.

Но весь он, следуя завету Пушкина, не умер.

Сидел как-то  человек-миф с  друзьями в  ресторане «Лондонской» гостиницы в городе своей юности — Одессе. Олеша высовывается из окна и делает знак старику — продавцу папирос.

— Дадим заработать старику. Пачку «Казбека».

Старик долго глядит в окна и, наконец, кричит:

— Откуда вы выглядываете?

— Я выглядываю из вечности, старик! 

Иллюстрация: 24smi.org; tgline.me
Сообщить об ошибке
Июн 20, 2019
Можно активно участвовать в спецпроектах и при этом не уходить от острых оценок действий властей.
Как поменять модель журналистского образования

Вам будет интересно: