Роман Анин: «Расследование — это такой хирургический жанр»

Роман Анин, в недавнем прошлом редактор отдела расследований «Новой газеты», — о задачах журналиста и опыте коллективной работы с коллегами из других стран 

С Романом Аниным, в недавнем прошлом редактором отдела расследований «Новой газеты», я говорила по телефону, когда в Америке, где сейчас Роман учится в Стэнфордском университете, было 14 часов, а в Москве, соответственно, 22 часа.

 

— С чего начинается журналистское расследование?

— Если говорить о критериях, то, во-первых, это всегда нарушения со стороны власть имущих, а во-вторых, масштаб темы.

 Какое-то время назад я написал материал про телохранителей Путина, как они разбогатели, получив землю на Рублевке. В общем-то, эта история началась с того, что я увидел, что такое-то количество людей, семь человек, все в прошлом телохранители Путина, сегодня занимают высокие посты в государстве, в том числе стали губернаторами в регионах, и им принадлежат элитные земельные участки.

 Мне стало интересно, как у людей, которые всю жизнь проработали на госслужбе, даже охраняя президента, есть деньги на покупку очень дорогой недвижимости. Если бы я больше ничего не нашел в этой истории, то ограничился бы только этим. Но в ходе изучения документов история-минимум переросла в историю-максимум. Это произошло, когда я задался вопросами: покупали ли они недвижимость по рыночной стоимости, или эти элитные участки им подарили? Когда я выяснил, что они покупали землю, но не по рыночной стоимости, мне стало интересно: а откуда взялась эта земля? В ходе расследования я выяснил, что эту землю отобрали у фермеров и колхозов.

Безусловно, не каждую историю можно расширить. Порой приходится довольствоваться минимумом, потому что чем больше ты напишешь этих историй, тем чаще к тебе будут приходить большие истории.

 

— Как получилось, что вы стали заниматься расследованиями? С детства мечтали или вас кто-то этим заразил?

— Во время учебы на журфаке я пришел в «Новую газету» на практику в отдел спорта и первые два года работал спортивным журналистом. Но в силу того, что «Новая газета» является самым главным «расследовательским» СМИ в стране, в отделе спорта подход был тоже «расследовательский»: нам неинтересно, кто и когда забил или пропустил мяч, нам интересны проблемы, например, почему спорт не развивается, почему происходят там коррупционные скандалы?

В РОССИИ В ЦЕЛОМ СВОБОДА ДЕКЛАРИРУЕТСЯ ТОЛЬКО НА СЛОВАХ. НЕЗАВИСИМЫЕ СМИ ИЛИ ЗАКРЫТЫ, ИЛИ ВЫДАВЛЕНЫ, ИЛИ ПЕРЕШЛИ ПОД КОНТРОЛЬ ГОСУДАРСТВА

Мне этот подход сразу очень понравился, да и вокруг меня были сплошные расследователи. Нас часто критикуют за то, что мы пишем только о плохом. Но мы и не должны писать о хорошем, так как это задача людей, работающих в гламурных журналах, да простят они меня. Задача журналиста — носом рыть землю и разгребать дерьмо, которое производит государство. Я так вижу свою профессию.

 

— Что-то происходит с журналистом в личностном плане, когда он начинает заниматься расследованиями, учитывая то, что расследователь постоянно сталкивается с какими-то нарушениями?

— У нас происходит серьезная личностная деформация, особенно у тех, кто пишет про спецслужбы. Во-первых, мы становимся циничными, а во-вторых, мы перенимаем лексику людей, с которыми общаемся. Это, кстати, свойственно не только журналистам-расследователям. Часто журналисту, чтобы вызвать доверие, приходится  мимикрировать под своих героев. Это известный психологический прием «зазеркалье». Когда вы, разговаривая с героем, пытаетесь повторять его манеру общения. Если вы хотите расположить к себе человека, это происходит всегда подсознательно. Если ваш собеседник говорит тихо, то вы вряд ли будете, если захотите с ним наладить диалог, говорить громко.  Вы понизите свой голос до его уровня децибел, чтобы у вас получилась дискуссия.

Мы перенимаем лексику криминальных авторитетов и спецслужб, потому что мы с ними проводим какое-то количество времени. Профессия на самом деле психологически выматывающая, и поэтому многим журналистам приходится несладко.

 

— Вы, наверное, смотрели фильм Стивена Спилберга «Секретное досье» об американских журналистах. Редактор газеты Washington Post Бен Брэдли прилагает максимум усилий, чтобы его подчиненные раздобыли секретные документы Пентагона, свидетельствующие о бесперспективности вьетнамской войны, на которой погибло огромное количество американских солдат. Журналисты там производят впечатление смелых и отвязных ребят. Бен Брэдли вообще не церемонится, кладет ноги на стол во время планерок в редакции. Насколько этот фильм правдиво рассказывает об американских журналистах?

— Вы имеете в виду, кладут ли они, как в фильме, ноги на стол? Ну, допустим, кладут. Но это не столь важно. Они, конечно, намного свободнее наших журналистов.

Кадр из фильма Стивена Спилберга «Секретное досье»
Кадр из фильма Стивена Спилберга «Секретное досье»

В России в целом свобода декларируется только на словах. Посмотрите, у нас свободных медиа — как пальцев на одной руке. Независимые СМИ или закрыты, или выдавлены, или перешли под контроль государства. Если говорить про ряд европейских стран, то там все иначе, а в Америке вообще не понимают, что такое подконтрольные государству медиа, потому что их в природе там не существует.

 

— Вы участвовали в глобальном расследовании панамских офшоров. Это новый опыт коллективной работы журналистов разных стран?

— Этот опыт совсем не новый, потому что сама идея сотрудничества журналистов родилась еще в 70-е годы прошлого века в Америке. Классический пример, когда после убийства одного журналиста его коллеги из 25 американских изданий приехали в город, где произошло убийство, и в течение нескольких месяцев работали, совместно расследуя те дела, которые не успел завершить покойный. Их работа оказалась успешной, став отправной точкой в журналистских расследованиях. Смысл этой истории в том, что убивать журналистов бессмысленно: если вы убьете одного журналиста, то его коллеги продолжат его работу и напишут в десять раз больше историй, чем он, если бы был жив. Посыл, конечно, прекрасный, но на практике не работает, потому что журналистов как убивали, так и убивают. Но сотрудничество зародилось.

 

— Почему история с панамскими документами оказалась настолько успешной?

— Прежде всего, успех в качестве данных. Здесь надо не забывать, что журналистика — это не про количество вовлеченных в проект людей, а про качество самих данных. Таких проектов было много.

Панамское досье было успешным, потому что там были очень крутые истории зарыты в документах, а это номер один среди слагаемых успеха. Все остальное уже второстепенно. В расследовании участвовали 450 человек, которые подчинялись жестким правилам. А именно: мы не конкуренты, мы коллеги, и это не потому, что мы такие хорошие и добрые. Это на самом деле очень рациональный выбор.

Когда вы складываете ваши находки вместе, ваша история получается лучше и эффект от истории сильнее. Если про одну историю напишут и в Лондоне, и в Москве, и в Токио, ее тяжелее будет не заметить. Это первое правило, которое мы помним и которому следуем.

 Второе правило: если ты нарушаешь первое правило, ты нарушаешь правила пула, в который никогда больше не войдешь. У нас были примеры, когда журналисты хотели выиграть немножко этого хайпа и публиковали свои истории на минуту, на десять минут или на несколько часов раньше запланированного дедлайна в надежде, что все клики достанутся им. К сожалению, так устроена наша профессия, что очень многое ориентировано именно на клики. Те журналисты, которые на кликах зарабатывали, из пула отчислялись, и больше в иных проектах они участвовать не будут.

Правило Анина: не лезть в личную или семейную жизнь человека, но до тех пор, пока семейные дела не становятся частью бизнеса
Правило Анина: не лезть в личную или семейную жизнь человека, но до тех пор, пока семейные дела не становятся частью бизнеса

Все эти транснациональные расследования на самом деле — это игра на долгосрочную перспективу. Я в них участвовал с 2009 года, и я вам должен сказать, что с самого начала никакого особого эффекта от совместной работы не было, был сплошной геморрой, потому что приходилось помогать коллегам из других стран, а это всегда занимает много времени. В транснациональном расследовании ты инвестируешь очень много сил не только в свой текст, но и в текст коллег, так как все просят чем-то помочь. Например, обратился коллега из Германии, и ты должен потратить время и помочь ему. Но в равной степени, если тебе нужна будет помощь, тебе тоже помогут.

 

— В ходе расследования вы свое мнение высказываете?

— В расследовании мнения никакого быть не может.

 

— Но, например, Анна Политковская в своих расследованиях много и часто высказывала свои суждения.

— Анна Степановна была не только журналистом, но и правозащитником. На мой взгляд, при всем уважении к ней, — а я не знаю более смелого журналиста и более смелой женщины, — это разные виды деятельности. Неправильно быть и правозащитником, и журналистом одновременно, и здесь нужно выбирать: либо ты защищаешь людей, это замечательная профессия, либо ты пишешь для людей, это тоже замечательная профессия.

Когда ко мне приходят люди со своими историями, болями и так далее, я им говорю, что не буду их защищать. Люди ошибочно полагают, что журналист будет ходить в суды, писать жалобы, будет биться за них. Я этого делать не буду, потому что это не моя работа. Единственный способ, который я могу предложить людям, это написать объективную историю. Это я делаю и буду делать, но мнения никакого в тексте я высказывать не буду.

Хотя, я вам должен сказать честно, у меня эта позиция в какой-то степени меняется. Это не значит, что в тексте я стал разрешать себе писать, что тот человек плохой, а этот хороший. Но сегодня я могу сказать, что думаю и что чувствую, когда разговариваю с тем или иным человеком. Это происходит потому, что все мы люди, а некоторые истории вызывают у нас эмпатию.

Кроме того, текст — это такая странная штука... Он живет своей какой-то жизнью, он может тебя заводить в разные места и вести в самые разные направления. Расследование — это такой хирургический жанр. А журналист-расследователь — как хирург со скальпелем, который разрезает и дальше говорит: «Вот печенка, вот селезенка, а вот желудок, и он больной» — без всяких оценок.

 

— Как вы выстраиваете отношения с инсайдерами и как вы относитесь к «сливам»?

— Я не вижу ничего плохого в том, что журналист работал со «слитой» источником информацией. Панамские документы, исходя из этой логики, это тоже «слив» некого инсайдера. Я работаю с любой информацией, полученной от источника, если она важна для общества и если она соответствует действительности. Все остальные мотивы этого источника мне безразличны.

У инсайдера могут быть корыстные мотивы. Он, например, передавая информацию мне, на самом деле борется за какой-нибудь пост или хочет насолить какому-то человеку, там много чего может быть. Меня интересуют только два пункта: правда ли это и важно ли это для общества? Мне плевать на его личные мотивы, потому что сегодня пришел этот источник, а завтра придет другой, который будет «сливать» на первого.

Исповедуя этот принцип, я всегда имею право сказать: послушай, в силу того, что у меня хирургический подход, я точно так же могу написать и о тебе, если в следующий раз у меня будет соответствующая информация.

ЖУРНАЛИСТ‑ РАССЛЕДОВАТЕЛЬ — КАК ХИРУРГ СО СКАЛЬПЕЛЕМ, КОТОРЫЙ РАЗРЕЗАЕТ И ДАЛЬШЕ ГОВОРИТ: «ВОТ ПЕЧЕНКА, ВОТ СЕЛЕЗЕНКА, А ВОТ ЖЕЛУДОК, И ОН БОЛЬНОЙ» — БЕЗ ВСЯКИХ ОЦЕНОК

Мы, конечно, обязаны сохранять анонимность источников. Это правило, которым многие пренебрегают, а для меня оно является одним из самых приоритетных, поэтому многие авторитетные источники из разных сфер и пресс-служб мне доверяют. Я использую все способы информационной защиты источников: шифрование, общение по зашифрованным каналам связи, и делаю это для того, чтобы источник чувствовал, что он в безопасности, и доверял мне как журналисту. Источники очень важны, они помогают нам секретными документами, к которым у них есть доступ. Но, несмотря на важность любой инсайдерской информации, 70 % историй должно исходить не от источников. Это должны быть самостоятельные находки самих журналистов.

 

— Почему?

— Если все ваши истории зависят только от источников, то тогда очень легко подвергнуться манипулированию. Среди источников есть очень умные и влиятельные люди, обладающие очень ценной информацией, которые начинают манипулировать журналистом, то есть «скармливают» ему только ту информацию, которая им выгодна, и при этом замалчивают другую ее часть. Поэтому я всегда говорю: примерно 70% историй — это истории, найденные журналистами самостоятельно. Если вы следуете этому правилу, то тогда вами невозможно манипулировать. Или, по крайней мере, шанс вами манипулировать гораздо меньше. И во-вторых, вы всегда можете комбинировать подходы.

 

— Алексей Навальный делает то же, что и вы?

— В плане методов работы это очень похоже. Конечно, это делает не один Навальный, а группа расследователей, которые этим занимаются. Я с ними знаком, это замечательные ребята, которые используют те же методы работы, что и журналисты-расследователи: поиск по реестрам самых разных стран и т.д. Инструментарий тот же самый, но цель у них иная. Если цель журналиста — только информировать, то цель Навального и ФБК — информировать и работать на политическую карьеру Алексея Навального. И ничего плохого в этом не вижу, так как политики по-разному борются за свою узнаваемость, Навальный выбрал путь борьбы с коррупцией, что я в целом поддерживаю, потому что чем больше говорят о коррупции, тем больше случаев ее разоблачения.

 

— Все ли средства хороши для достижения цели? На что вы никогда не пойдете?

— Если источник попросил об анонимности, кто бы он ни был, преступник или полицейский, я буду свято соблюдать это требование. Ко мне порой приходят люди с историями про известных людей, в том числе чиновников, которые геи или которые изменяют своим супругам. Но я за них никогда не берусь, потому что я никогда не лезу в личную или семейную жизнь человека, но до тех пор, пока семейные дела не становятся частью бизнеса.

Например, если человек на жену оформляет компанию, извини, ты сам вовлек свою жену в свой бизнес и поэтому не обижайся, если я про твою жену напишу, или про дочь, или про сына.

Если человек выпил и с кем-то подрался, я об этом тоже писать не буду, потому что в России так устроена жизнь, что 99 % российских мужчин так или иначе попадали в ситуации, когда кто-то где-то выпил и попал в мелкую драку. Я про эту историю писать не буду до тех пор, пока этот чиновник не начнет использовать свою власть, чтобы замять дело. И тогда это история про несправедливость и про то, что в Америке называется abuse of power, а в России — злоупотребление властью.

 

— Слушая вас, понимаешь, что сегодня в России расследовательской журналистики очень мало, а в регионах вообще нет.

— Худшее, что сделала нынешняя российская власть, — она убила региональную журналистику. Америка, наоборот, сильна региональной прессой. Все газеты, которые мы знаем, — The Washington Post, The New York Times — крупнейшие федеральные и даже международные издания, которые начинались как региональные газеты.

У нас в России какая-то журналистика еще теплится в Москве, хотел сказать, что в Санкт-Петербурге, но там она тоже заканчивается. Вообще-то осталась только в Москве, но и там тоже такие догорающие огоньки. В регионах есть отдельные издания, но мы знаем, что власть на местах делает с ними. И это, конечно, ужасно, потому что региональная журналистика, на мой взгляд, важнее федеральной, потому что она ближе к людям. Она должна на местах контролировать мелких князьков, когда они зарываются, а жизнь превращается в сплошной «Левиафан».

 

— Получается, что, кроме «Новой газеты» и, может быть, «Дождя», реальными расследованиями никто в России не занимается. Хотя по федеральным каналам постоянно идут фильмы-расследования, в которых показано, как правоохранительные органы успешно борются с различными нарушениями закона. Отсюда вопрос: расследование может быть инициировано государством?

— Расследование по заказу кого угодно — государства, Пети, Васи, Маши — делать нельзя.

 

— Но люди, которые смотрят ТВ, все эти фильмы воспринимают как реальные расследования.

— Да, к сожалению. С одной стороны, можно говорить, что люди сами виноваты и, если захотят, смогут найти альтернативные источники информации. Но, с другой стороны, я не вижу в этом большой вины людей, потому что, когда вас на протяжении десятилетий долбят с экрана Киселев с Соловьевым, у вас на физиологическом уровне отключается способность к рациональному мышлению. Вы перестаете соображать, вы перестаете искать альтернативные источники информации. Если бы я каждый день смотрел наш телевизор, то со мной было бы, наверное, то же самое.

 

— Для кого вы пишете? Если для общества, то люди в своей массе смотрят развлекательные программы на ТВ и ничего другого знать не хотят. Если для власти, то власть глуха.

— Я пишу для себя, так как я свою профессию просто люблю.

 

— А кроме себя?

— Для читателей. Их может быть сколько угодно, сотни и тысячи, а может быть, миллион.

 

— А власть? Вы как-то внутренне к ней обращаетесь в своих текстах?

— Плевать я хотел на власть. Пишу для людей, чтобы люди знали о том, что происходит. Моя задача — информировать. Почему-то в профессии нашей это назначение сегодня забыто. С одной стороны, это обязывает, потому что информировать — значит писать честно. Но, с другой стороны, у нас почему-то преувеличили роль журналистики и возвели ее до небес. А у нас на самом деле очень простая задача — информировать. Собственно, этим я и занимаюсь, рассказывая людям о том, что происходит на самом деле в той или иной сфере жизни.

Справка

РОМАН АНИН — выпускник факультета журналистики МГУ, в недавнем прошлом специальный корреспон‑ дент, редактор отдела расследований «Новой газеты».

•   В 2012 году стал лауреатом Премии имени Юлиана Семенова в области экстремальной геополитической журналистики за 2011 год, вручаемой Союзом журналистов Москвы.

•   В 2013‑м стал победителем международного конкурса журналистов имени Найтов (Knight International Journalism Award), проводимого Международным центром для журналистов (ICFJ).

•   В 2017 году получил Пулитцеровскую премию вместе с 300 журналистами из международного консорциума, занимавшегося расследованием по «панамскому архиву».

Фото: Роман Киташов; telegraphjournal.com; youtube.com / Новая газета
Сообщить об ошибке
Фев 4, 2019
Интервью с директором по развитию новых медиа Condé Nast
Член правления клуба «Журналистка», представитель Глобального альянса «Медиа и гендер» в России — о профессиональной солидарнос

Вам будет интересно: