Иннокентий Шеремет — о рождении уральских новостей, деградации внимания и ремесле, которое держится на чтении, трезвости и ежедневной работе
Справка: Иннокентий Шеремет родился в городе Миасс Челябинской области. На телевидении с 1992 года.
Основатель, владелец и генеральный директор Телевизионного агентства Урала (ТАУ), видеоблогер, журналист, телеведущий. Награжден премией «ТОП 50. Самые знаменитые люди Екатеринбурга» в номинации «Медиа»
В начале 1990-х Иннокентий Шеремет, студент пятого курса журфака УрГУ, фактически придумал формат городских теленовостей на Урале и стал символом эпохи. Сегодня он вспоминает, как звонки очевидцев заменяли пресс-службы, как одна камера тянула весь канал, и рассуждает о будущем профессии, где журналисту предстоит конкурировать с ресторанами, прогулками и интернетом. Вступаем ли мы в «цифровое средневековье» — и как оставаться брендом, когда меняется сама реальность?
От физфака к новостям
— В свое время вы поступили в УРГУ на физический факультет, но после первого семестра бросили. Потом попробовали себя в разных, непростых профессиях. С чем это было связано?
— Я не потянул учебу на физфаке УРГУ. Забрал документы, собрался на следующий год поступать на журфак, поработал на заводе — на секретной «ракетной фабрике». Понял, что работа засасывает, времени готовиться нет. Не стал поступать — пошел в армию. А в армии получил колоссальный заряд бодрости. Захотелось выбраться и чего-то добиться. Осенью демобилизовался — поступать уже поздно. Пошел на рабфак — факультет рабочей молодежи. Сейчас люди лет 35 уже не представляют, что это и как расшифровывается. Я отучился, сдал простенькие выпускные и автоматически зачислился на журфак. С тех пор ничем, кроме журналистики, не занимался.
— Вас привлекла романтика профессии. Ожидания оправдались?
— Более чем. Я ни разу не был разочарован. До сих пор это дико интересно. Этим с утра до ночи занимаюсь. Цифровизация многое упростила. Раньше, чтобы заниматься журналистикой, надо было быть в офисе — сейчас совсем не так. Годы на журфаке — лучшие, самые счастливые и интересные. Думаю, как у подавляющего большинства студентов моего поколения.
— Журналистов часто называют «профессиональными дилетантами». Вы работали на тяжелых работах — согласны с этим определением?
— Конечно. Журналист вынужден быть дилетантом. Есть специализация, но у меня ее нет — ни у меня, ни у моих журналистов: мы делаем новости. У нас нет отдельных отделов экономики, политики, криминала. Есть некое внутреннее тяготение к темам, но я это ломаю: чтобы не застаиваться, чтобы мозги не закисали — а это неизбежно. Большинство репортеров со мной работают по 30 лет и больше — пусть пишут на разные темы. Да, дилетанты. Особенно сейчас, когда все стремительно меняется: честно, 100% сообщества в чем-то дилетанты и не до конца понимают труд других журналистов даже в одном городе.
Изобретение уральских теленовостей
— Что для вас было сложнее: отстоять у станка на заводе или провести выпуск новостей?
— Сейчас смешно: у меня колоссальный опыт в эфире. А тогда было гораздо тяжелее — сравнимо с работой у станка. На пятом курсе я начал не просто делать, а с нуля изобретать телевизионные городские новости — в рамках Четвертого канала и программы «Тик-так». Поступил на работу 2 января 1992 года — одновременно страна рухнула в рынок и демократию.
Тогда это было мучительно сложно: никто не знал, как делать региональные теленовости. Был разве что короткий новостной выпуск СГТРК — минут 10–15. И это было чудовищно — антиреклама теленовостей. Никто не хотел ими заниматься. Четвертый канал Игоря Мишина запустился весной 1991-го; Мишин — продвинутый, чувствовал необходимость новостей. Он перебрал кучу людей, в том числе известных журналистов, но все категорически отказывались: опыт СГТРК был позором.
От безнадеги Мишин взял ничем не примечательного студента пятого курса — Шеремета, не подозревая, что из этого выйдет. Приходилось изобретать с нуля. Сначала пять минут, потом шесть, девять, десять, пятнадцать. Когда уходил летом 1994-го, выпуск уже шел полчаса. По энергозатратам и умственной вымотке это было тяжелее любой моей работы — но мне нравилось. Помогали молодость и беззаботность. И важное обстоятельство: ни семьи, ни детей — работал по 12–13 часов, жил телевидением.
— Как вы придумывали новостные темы, если «никто не знал, о чем»?
— Никто не знал. СГТРК показывала рапорты совещаний, «битву за урожай», перевыполнение планов, цеховые отчеты — и чуть-чуть спорта. Я не хотел таких новостей. Никто не хотел — поэтому к Мишину никто и не шел. Потом, когда формат сложился, всем стало дико интересно: все захотели быть репортерами и ведущими. Например, придумал: покажем первый пожар в истории Свердловской области в теленовостях. Классно. А как узнать, где он произошел? Сейчас все валится само: источники, очевидцы снимают. Тогда — ничего. Две камеры на всю область. Весь Четвертый канал: дикторы, погода, первая музыкальная программа и мои новости — снимали на одну камеру.
Было холодно, голодно — и дико интересно. Когда увольнялся с Четвертого канала, уже был суперзвездой уральской журналистики. Через год после старта новостей стал самым известным журналистом в истории уральской журналистики — условно «со времен сотворения мира». Зарплата — в пересчете пять долларов. Сложно поверить. Чтобы удержать меня, в июне 1994-го Мишин дал 50 долларов, в июле — 100, когда я уже почти не появлялся на «четверке». А чтобы меня заменить, нанял Валерию Васильевну Очинян — маму моего лучшего друга — за миллион рублей. Я к нему не подходил, не просил — внутренне чувствовал благодарность: он давал колоссальную возможность самовыражаться и бесконечно экспериментировать. На него было колоссальное давление, чтобы прекратил мои «журналистские эксперименты». В конце концов мне предложили отказаться от политических новостей и оставить только криминал. Для меня смешно: я с детства увлекался политикой.
— В журналистике важны статус, связи и удача. Можно ли сказать, что Мишин — ваша удача, давшая старт?
— Безусловно. Он дал возможность экспериментировать. На него было серьезное давление — тогда могли убить, и убивали. Я был абсолютный ноль, но он доверил важное дело. Это была большая удача. Вообще, меня преследовали удачи: невероятные стечения обстоятельств. Приехал бы на пару дней раньше и попал в физфаковскую общагу — почти уверен, что в журналистику не оказался бы. Представления были инфантильные: не знал, что журналистов профессионально учат. Казалось, это «люди-боги», у которых «так сложилось». На журфак — пять человек на место. Судьба могла сложиться менее интересно: инженер — или вообще спился бы да помер.
Золотой век и его цена
— После 90-х Екатеринбург стал столицей медиа в России — медиа было больше, чем в Москве. Вы приложили к этому руку?
— Конечно. Тогда это никто не осознавал — в том числе и я. Но уже в конце 90‑х Екатеринбург был «самый канализированный город в мире» — настенная шутка. Запредельное количество телеканалов, очень качественных, с сильными репортерами и ведущими. В какой‑то момент — 2000–2002 годы и дальше — вечером одновременно выходило 12 новостных программ, рассказывающих об одних и тех же городских и региональных событиях. Ничего подобного в мире не было и вряд ли будет. Я ездил и интересовался, как устроены городские новости по миру. Нью‑Йорк — один‑два выпуска, и крайне убого по содержанию. Делалось в тысячу раз дороже, чем у нас, а получалось скучно — был удивлен и разочарован.
— Каков был политический эффект ваших программ?
— Политическое влияние было колоссальным. Кстати, «9½» — потому что в девять с половиной вечера, плюс постирония на фильм «9 с половиной недель». СМИ было мало, журналистов мало, а влияние — несоразмерно огромно вложенным средствам. Помнишь «информационные войны»? В Екатеринбурге самая длинная — лет 20: с 1995–1996 по 2016 год, то взлетала, то затухала. Люди — и журналисты, и политики, и капиталисты — видели, как крохотными затратами делаются сверхпопулярные выпуски, которые влияют на все. Хотелось повторить — и меня «нейтрализовать», чтобы решить свои политические задачи. В первую очередь — городской администрации. Так сложилось, что я поддерживал губернатора Эдуарда Росселя. Был одним из пионеров информационных войн — участвовал в разжигании, вольно или невольно. Не уверен, что это был хороший момент — но тогда казалось необходимым. К июлю 1999-го конкуренция стала насмерть — сейчас и близко такого нет. Подтянулась городская администрация с 41-м каналом, подключились амбициозные капиталисты со своими каналами и новостями. В какой-то момент было 12 новостных команд — без учета повторов.
СЕЙЧАС ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО УЖЕСТОЧИЛОСЬ, А КОГДА НАЧИНАЛ, ЗАКОН О СМИ СОСТОЯЛ ИЗ ДВУХ-ТРЕХ СТРАНИЦ, МОЖНО БЫЛО ВСЕ (И МАТ В ЭФИРЕ). ЭТО ПЛОХО, НО МЫ ЭТИМ ПОЛЬЗОВАЛИСЬ — НА ЭТОМ КАРЬЕРА И ВЗЛЕТЕЛА
— Как удается соблюдать формулу «жестко плюс иронично», не переходя этические границы и не отпугивая людей?
— Методом проб и ошибок — годами. Это уже на подкорке у меня и у репортеров: у меня нет журналистов, кто работал бы меньше 25 лет. Никогда не было планерок — за 30 лет собирал коллектив раз 5–6, остальное — частные разборы «по горячим следам». В 90-е за неосторожное жесткое слово могли и «грохнуть», но мы так работали — это вшивается автоматически. Сейчас законодательство ужесточилось, а когда начинал, закон о СМИ состоял из двух-трех страниц, можно было все (и мат в эфире). Это плохо, но мы этим пользовались — на этом карьера и взлетела. Теперь с учетом персональных данных, рекламы и прочего — сотни страниц. Как удерживать баланс? Честно — «фиг его знает». Сложно, иногда опускаются руки, но есть «отдушины», где можно «как в старые добрые» — с меньшими ограничениями. На мой век хватит. А молодым — риски превратиться в людей, пишущих бесконечные подписи к фото «про новые трусы Ольги Бузовой». Упрощаю, но тренд туда.
— Почему медийный бум Екатеринбурга закончился?
— Бум не закончился сам по себе. Денег хватало всем, все зарабатывали. Но цифровизация и скоростной интернет все изменили. Когда я начинал, журналистов было мало, телевизионщиков — ничтожно мало. Все были зрителями и читателями. Потом владельцы каналов потеряли интерес к политике по разным причинам и прекратили финансировать новости. Около 2016 года произошло окончательное примирение города с областью — целый ряд СМИ, в том числе ТВ, обнулили или оставили на остаточном финансировании — и все стало рассасываться.
Сейчас количество «журналистов» почти сравнялось с количеством зрителей, а то и превзошло. Под «журналистами» я подразумеваю не только выпускников журфака, но и блогеров. Последние, к слову, популярнее федеральных каналов. Они делают чисто журналистскую работу, часто сами с дипломом. У тебя есть блог — ты тратишь усилия на его ведение, пусть на тебя подписано 10–30 человек. Ты тратишь интеллектуальные силы не на просмотр моей программы или новостей НТВ/Первого канала, а на производство своего контента — времени на потребление не остается. Отсюда и причина «сдувания».
В этом колоссальный плюс и минус. Плюс: журналистикой стало заниматься легче, проще и дешевле. С полтычка видишь все: не нравятся новости Шеремета, «четверки», СГТРК — залез в интернет и посмотри, как делают хоть на экзотическом острове. Подражай, перенимай. Тогда это было невозможно: интернет еле дышал — минутный ролик качали часами.
Минус: нет зрителей на все это. Чтобы все посмотреть и переварить, в сутках должно быть не 24, а 124 часа — при восьмичасовом сне. Времени больше не стало. Люди тратят его на производство своего «журпродукта».
Раньше делать было безумно тяжело — но если уж сделал, даже косо и убого, отклик был дружный. Сейчас можно делать невероятные вещи — и не находить зрителя. Как с товарами: главное — не произвести, а продать. Информационный рынок затоварен. Несколько поколений семей смотрят мои новости в Екатеринбурге и Свердловской области, и люди уверены, что в других регионах уровень такой же — а он ниже. Им становится неинтересно: «ну да, так всегда было». Плюс конкуренция колоссальная. Двадцать лет у нас была невероятно жесткая конкуренция с Четвертым каналом, потом с 41-м, затем немного с СГТРК — и уровень у них подрос.
— В каком состоянии сегодня региональная журналистика по шкале от 1 до 10?
— В конце 90-х — начале нулевых в Екатеринбурге было 10 из 10. Сейчас — 2 или 3. Еще недавно можно было сказать 4–6, но СВО наложила ограничения. Да, гражданская жизнь почти без ограничений, но на журналистику они распространяются — это неизбежно в воюющей стране.
Мир глупеет, мы погружаемся в интеллектуальное средневековье — быстро 1–2 балла не прибавятся. Останутся высокоинтеллектуальные журналисты и писатели, но аудитория у них будет ничтожной. Кто их профинансирует? Подписки? Сомневаюсь. Все избалованы «бесплатным» журналистским трудом. Между тем ИИ скоро будет снимать персональные фильмы для каждого. Сейчас ролики ИИ — убожество, но станут лучше. «Роботы-журналисты» давно работают: в Калифорнии освещают землетрясения за секунды; в Англии в региональных медиа автоматически делают спортивные сводки. Раньше это не называли ИИ, но элементы уже применялись. Книжек и старых фильмов на наш век хватит; на ваш — не уверен.
— Сейчас уровень конкуренции намного выше, чем в 90-е? С кем вы конкурируете за внимание?
— Конкуренция — за каждую секунду времени. Мы конкурируем с миллионами блогов, сотнями спутниковых телеканалов, ресторанами и кафе, красивыми общественными местами и даже с летними прогулками по набережной. В 90-е люди побаивались вечером выходить, сейчас — нет: тысячи ресторанов и кафе открылись, и со всеми ими приходится конкурировать. И не только мне — всем СМИ и блогерам. Новых медиапроектов, которые бы «взлетели» за последние 10–15 лет, не помню: даже с деньгами все разваливается. Да, отдельные блогеры выстреливают, но в целом все борются за выживание.
— Падает качество журналистики и уровень подготовки журналистов? Как вы с этим справляетесь?
— Да, падение колоссальное. Справляюсь: у меня работают «деды» 50+, а есть и за 60. Молодых нанять не можем. Иногда сотрудничаем по-простому: «ты сбегай, сними, а мы сами все напишем; по телефону продиктуем вопросы». Интеллектуальный уровень современной молодежи падает — вместе с уровнем журналистики. Грущу? Не то чтобы сижу и грущу — но грустинка есть. Я уже «с горки» спускаюсь, скоро творческая деятельность завершится из-за возраста — мне 59 с половиной.
СЕЙЧАС ЖУРНАЛИСТИКА СВОДИТСЯ К ПОДПИСИ К ФОТО ИЛИ К ВИДЕО — И ПО‑ДРУГОМУ БЫТЬ НЕ МОЖЕТ: КОНТЕНТ ПОЧТИ ПОЛНОСТЬЮ ПОТРЕБЛЯЕТСЯ С МАЛЕНЬКОГО ЭКРАНА СМАРТФОНА. НА НЕМ НЕВОЗМОЖНО ЧИТАТЬ БОЛЬШИЕ ТЕКСТЫ
Пять секунд до скуки
— В чем выражается «вырождение»?
— Сейчас журналистика сводится к подписи к фото или к видео — и по-другому быть не может: контент почти полностью потребляется с маленького экрана смартфона. На нем невозможно читать большие тексты — ни статью, ни даже большую заметку. Современный человек через 5–6 секунд теряет интерес, если его не зацепили. Отсюда эпидемия шортсов и тиктоков — коротких, часто убогих, бесталанных, бессмысленных. Есть талантливые вещи, но их ничтожно мало. Люди часами листают тысячи роликов — вот такая «журналистика». Моему поколению это категорически не близко: неинтересно делать подписи к фото/видео. Мы это делаем, но без огонька.
Вырождается журналистика: умный человек в ней будто бы не нужен. Не исключаю, что через 10–20 лет не останется журналистов, способных сделать большой текст или лонгрид с фото и видео — для этого не будет потребителей. Люди разучиваются читать. Более 50% выпускников американских школ не умеют ни читать, ни писать, ни считать. Потребляют только короткий формат, сами снимают, сами выкладывают. Возможно, они могут сложить 2 плюс 2, но когда потребуется умножить 7 на 8 — полезут в калькулятор. Люди меньше читают книги — значит, глупеют. Могу ошибаться — был бы рад. Я много читаю — уже почти только с iPad: это «книжный стандарт» по размеру, как книга. Но iPadами мало кто пользуется, что удивляет; поэтому они и стоят дешевле, чем умные часы или наушники, — потому что никому не нужны. Возвращаемся в средневековье — цифровое средневековье, где читать умели менее 1%. Вот это страшно.
— Вы связываете это с «проклятием смартфона»?
— Да. Стив Джобс сделал самое гениальное и самое ужасное изобретение. Он придумал вещь, которая людям «не была нужна»: маленькая коробочка, дублирующая телевизор — а телевизоры и так были везде. Зачем туда тащить чтение, если есть книги и газеты? Зачем дублировать радио, видеокамеру, фотоаппарат, будильник, видеомагнитофон, плеер? Зачем все впихивать в одно? Он впихнул — и за несколько лет устройство поработило мир и отучило людей читать и думать. Сложно думать — и это «одно на все» победило.
Не так давно прочитал одно пророчество. Суть в том, что очень скоро интернет может «упасть» экономически. Сейчас гиганты — поисковики и платформы, масса интернет-СМИ — живут за счет контекстной рекламы. Отчасти — за счет подкармливания властями и капиталом. Но базу может «выбить» искусственный интеллект: люди перестанут ходить по сайтам. Вместо того чтобы вбивать запрос и листать тысячи ссылок, человек формулирует задачу ИИ — и получает выжимку. ИИ будет собирать «отовсюду» и выдавать ответ — не факт, что правдивый. Интернет как инфраструктура останется, но посещаемость ресурсов рухнет. Деньги исчезнут — и все посыплется. И так уже многие «популярные» СМИ популярны ботами: пишут «для ботов», ради статистики, а не для людей. Как рассыпалось региональное ТВ — потому что просто нет денег, а людям надо платить. С сайтами и платформами может случиться то же самое: если поток денег от рекламы уйдет в интерфейсы ИИ, вся прежняя инфраструктура окажется ненужной. Такое вот пророчество.
— Верите в «пророчество» про возможный коллапс интернета?
— Не знаю, сбудется или нет. Сам искусственным интеллектом не пользуюсь, но степень вероятности кажется высокой. В подготовке программ мы его не используем — мысли были, но пока нет. На основных каналах Екатеринбурга, которых осталось очень мало, ведущие во многом заменены аватарами ИИ. Это дешевле: не надо платить людям, плюс грим, одежда, обслуживающий персонал. Ты отправляешь текст генератору — он воспроизводит видеокартинку с «твоим лицом». Так делают ОТВ и Четвертый канал — не скрывают, а гордятся и популяризируют. Делают, потому что иначе не выжить: денег нет, пришлось радикально сокращать армию дикторов и ведущих.
— Если бы вы родились в 2000-х, пошли бы в журналистику?
— Скорее всего, да. В моей жизни выбор предопределили случайности, но журналистика по-прежнему безумно интересна. Возможно, я был бы нахрапистым, «обезбашенным» блогером. Формально меня и сейчас можно так называть, но, если суммировать подписчиков по платформам, выхожу на миллионы — один из ведущих региональных блогеров в стране: YouTube, ВКонтакте, Одноклассники, Телеграм.
— В каком формате вы бы работали сегодня? Это были бы новости?
— Скорее всего, нет. Что-то на грани. Не розыгрыши и не «еда в кадре», но формат, который балансирует. Сложно «влезть в голову» 20-летнему, когда тебе почти 60: все фрагментировано. По своим детям вижу: раньше спроси человека 20–25 лет — «какую музыку слушаешь?» — и все понятно: рок или попса. Сейчас масса молодежи вообще современную музыку не слушает. Я разделяю теорию: после Моцарта и Чайковского более ста лет музыкальная культура деградирует; по сравнению с Бахом — полная деградация. Теперь «тараканы и опарыши поют» — типа Моргенштерна и Инстасамки. Отсутствуют интеллект и талант; маркетинг — возможно, музыка и тексты — нет. Многие слушают старое или вовсе не слушают. Поэтому сложно понять, что «цепляет» сегодня. Молодые это чувствуют «на кончиках пальцев» — из-за этого и взлеты блогеров. А СМИ — не получается. Назови СМИ, которое с нуля стало сверхпопулярным за 10–15 лет? Я не вижу: проекты запускаются, сдуваются через полгода-год, когда деньги заканчиваются.
Журналист «послезавтра»
— Значит, сегодня нужно быть узнаваемым и ярким, иначе тебя не заметят?
— Да, недостаточно аккуратно и качественно рассказать. Я это не держал в уме в начале пути, но подсознательно понимал 34 года назад. С музыкантами так же: мало спеть хорошую песню — и, учитывая падение образования, нормальную мелодию уже и придумать не могут. Советская эстрада, которую ненавидели в 80-е и рокеры, и «перестроечная попса», — сравни сейчас: какие мелодии, стихи, голоса, как это сделано. Сегодня даже близко так ни спеть, ни сочинить. Журналистика тоже деградирует: интеллектуальный уровень молодежи низок, людей мало; контент — примитивный; моему поколению неинтересно.
— Как держать баланс между подстройкой под аудиторию и сохранением авторской интонации?
— Честно, я себя не подстраиваю. Возможно, за годы сверхпопулярности сформировалась завышенная самооценка. Я задал уровень больше 30 лет назад и пытаюсь его держать. Сейчас как журналиста у меня больше времени уходит на подкасты и прямые эфиры — телевизионные и радийные. Огромное время забирают соцсети — ВКонтакте, Одноклассники, Телеграм, YouTube: что-то подсочинить, посоветовать, оперативно выложить, подписи к фото придумать. Заголовки на YouTube — яркие, в 40 знаков. С одной стороны — стандартизация, с другой — колоссальная конкуренция, значит, обязан быть уникальным и узнаваемым. Этим я подсознательно занимался с самого начала. На радио начинал по собственной инициативе; на ТВ попал случайно — Четвертый канал никому не был понятен, друг посоветовал — пошел. Я понимал, что нужно отличаться словарным запасом, харизмой, пассионарностью. Сейчас многие «отличаются» набитыми наколками и деструктивом — повторяют панков, но уже под «солями». Мне это не близко. Пытаюсь выделяться интеллектом: максимально упрощая речь, держать ее на высоком уровне — недоступном по интеллекту большинству молодежи. Они понимают, что я говорю, но сами так говорить не могут — потому что не читают.
— Как вы думаете, журфаки справляются со своей задачей, когда журналистика столкнулась с вызовами нового времени?
— Слушаю наших преподавателей и деканов — формулируют классно, образы будущего прописывают. Но когда я учился, на потоке было 75 человек. На первый курс недавно набрали 400… Где их учить, где взять преподавателей?! Видимость большая, толком никто не ходит и не учится. Уровень гуманитариев — «кто написал “Войну и мир”: Пушкин или Гоголь?», «кто воевал с монголо-татарами: Кутузов или Жуков?» — отвечают: «Жуков, он на слуху». По семье сужу: теща-профессор ушла из университета с плохо скрываемым отвращением — студенты дико отупели, докторанты — тоже; много иностранных соискателей, не знающих русский, — «я должна им диссертации писать?». В школах и вузах родственники видят то же, а чиновники говорят обратное. При этом есть невероятно продвинутые подростки — мотивация плюс интернет дают кумулятивный эффект: некоторые дети соображают лучше профессоров. Но их мало, погоды не делают.
— Какой «портрет журналиста будущего» вы видите?
— Категорически не узкоспециализированный. Чтобы быть востребованным и зарабатывать, нужно уметь все: фотографировать, снимать видео по стандартам даже на телефон, держать камеру, избегать вертикали, не трясти, монтировать, выкладывать в интернет. Писать тексты и яркие заголовки — без заголовка великий текст никто не заметит. Вести прямые эфиры — неважно, картавый, заикаешься или стесняешься, — выходи из зоны комфорта. Делать подкасты, выступать на радио и ТВ, комментировать «в чужом эфире». Новости — консервативный жанр, но рамки можно раздвигать — мы это делали в «9½». Пять лет журфака ничему техническому не научили; тренеры CNN за три дня научили снимать и монтировать — я за несколько недель переучил свою команду, потом — десятки людей. Стандарты жесткие, и это правильно для новостей. Журналист должен много читать — художественную литературу «для души», околонаучное и публицистику. Интеллект должен быть высоким: пусть дилетант, но не на уровне «зайду в Википедию». Как зайдешь, если не знаешь, о чем спрашивать? Для меня потерянный день — если прочитал меньше 120–150 минут. Минимум 2–2,5 часа в день — именно книги. Параллельно читаю 5–6 книг. Раньше носился по городу 12–13 часов и к 17:00 «раскалывалась» голова; сейчас «цифра» сильно упрощает труд — времени на чтение больше.
ЖУРНАЛИСТ ДОЛЖЕН МНОГО ЧИТАТЬ — ХУДОЖЕСТВЕННУЮ ЛИТЕРАТУРУ «ДЛЯ ДУШИ», ОКОЛОНАУЧНОЕ И ПУБЛИЦИСТИКУ. ДЛЯ МЕНЯ ПОТЕРЯННЫЙ ДЕНЬ — ЕСЛИ ЧИТАЛ МЕНЬШЕ 120‑150 МИНУТ. ПАРАЛЛЕЛЬНО ЧИТАЮ 5‑6 КНИГ
— Одна профессиональная привычка, которую хотите передать молодым, и одна, от которой предостеречь.
— Главное пожелание: не пить, не курить, не колоться. Журналистская, артистическая, киносреда провоцируют, но это убийственно для профессии. На коротком отрезке можно «проскочить», но быстро перестаешь быть профессионалом. Трезвость — уже колоссальное преимущество. И второе — трудолюбие: эфирная вспышка сегодня испаряется за минуты. Мало придумать офигенный формат или репортаж — теперь это нужно подтверждать ежечасно. Не расслабляться, много работать. И — читать. Мир устроен так, что «не дает тебе читать», у тебя «негде читать» — но надо выкраивать время. Журналистика — до сих пор безумно интересна. Но разворачивается все быстро, стремительно и, увы, часто грустно. Тем не менее жить интересно — и работать тоже.
ФОТО: ЛЮДМИЛА ВАРАКИНА / РАДИО КП, СВЕРДЛОВСКАЯ ОБЛАСТЬ
