Дети признаются, что иногда читают

— Каждый литератор приходит к литературе по-своему. Как это было у вас?

В мои годы и в той провинции, где я жил, другой радости, кроме книги, не было. Мне нужно было спрятаться: дома, в лесу, в саду, на огороде — сесть на пенек и погрузиться в текст. Тогда я даже не читал — я жил внутри книги, скакал с д’Артаньяном, плыл с Немо в «Наутилусе».

— В каком возрасте вы начали читать?

Не очень рано — лет в семь. Провинция, неграмотные родители, никаких предпосылок к раннему чтению не было.

— Как вы пришли к преподаванию?

В университете я изучал английский и арабский языки. После четвертого курса поехал переводчиком в Ирак, проработал год. Но переводческая работа меня не привлекала — влекла литература. Вернувшись, окончил пятый курс и по распределению уехал преподавать литературу в Калужский пединститут. Через два года поступил в аспирантуру Московского педагогического института имени Ленина, где проработал 25 лет — от аспиранта до профессора. Позже вернулся в свою alma mater.

— Как объяснить студенту, зачем читать в эпоху нейросетей?

А зачем спортсмен тренируется? Когда придет время соревнований, он готов. Так и с чтением: книга развивает разум, делает человека способным отличать красивое от безобразного. Если у нас есть разум — значит, мы обязаны его развивать.

— Но как убедить человека, который не хочет читать?

Никак. Если в человеке есть искра эстетической потребности, она разгорится. Если нет — не зажжется. Принудить к чтению невозможно. Я знаю людей, гордившихся тем, что не прочли ни одной книги, — и они не были злодеями. Просто жили без этой потребности.

— Сегодня говорят о клиповом мышлении. Будет ли литература подстраиваться под него?

Думаю, все вернется на круги своя. Я оптимист и верю, что клиповое мышление пройдет — оно сужает сознание. Придет время, когда люди снова захотят «долго» думать и читать.

— Электронные книги убьют бумажные?

Я сам читаю с электронного носителя — зрение уже не то. Хороший ридер не портит глаза, а классика давно оцифрована. Но все же приятно видеть молодых, которые читают бумажные книги. Пусть цифра развивается, но бумага должна жить.

— Что думаете об адаптации классики в стиле аниме и комиксов?

Это плохая тенденция. Новую литературу можно показывать как угодно, но превращать классику в комиксы — кощунство. «Преступление и наказание» в картинках? Это фундамент, а не игрушка. Здесь действует не совесть, а жажда наживы.

— Российских писателей часто преследовали. Почему так?

К сожалению, это факт. Возможно, потому что мы молодая нация. Европа формировалась веками, а Россия осознала себя народом лишь к XIV веку, но развивалась стремительно. Может быть, из-за этой спешки и возникали противоречия между властью и творцами.

Пушкин и его окружение сочувствовали декабристам — я тоже сочувствовал, пока не прочитал их программы. Освобождение человека было лозунгом нашего романтизма, но в стране еще существовало крепостное право — по сути, рабство. Мои предки были крепостными. Царь, когда ему говорили: «У тебя рабство», отвечал: «Форма моего правления соответствует гению моей нации». Раньше меня это возмущало, теперь понимаю: возможно, только так можно было сохранить страну. Литература же хотела ускорить историю — и страдала от этого.

— Но всех этих людей — от Пушкина до Трифонова — называют золотом нации. Где грань между судьбой автора и его наследием?

Было два Пушкина: революционер и певец красоты. Лермонтов — монологичен, но прожил слишком мало, чтобы измениться. Бунин — целостный, с мифологическим мышлением, понимавший и жизнь, и законы искусства.

— Если бы они узнали, что государство использует их образы, ужаснулись бы?

Многие интеллектуалы поддержали Февраль, но не приняли Октябрь — и ушли. Каждая власть апеллирует к тому, что ей выгодно. Высоцкому сегодня ставят памятники — не факт, что он бы это одобрил. История рассудит.

Мы когда-то осуждали Николая I, а теперь понимаем: он не мог править иначе. Освобождение крестьян пугало даже дворян. Наши беды — от молодости государства. В Европе уже были банки, а у нас государственные ценности лежали «в сундуке».

— В 2024 году из школьной программы убрали книги о сталинских репрессиях. Чем это грозит?

Забвением истории. А история, как известно, стреляет в тех, кто ее забывает.

— Можно ли назвать путь русской литературы путем преодоления?

Да, всегда так было. Но сейчас, когда изымают Шаламова и Трифонова, мы переживаем новый период заморозков. Потом потеплеет — маятник всегда качается обратно.

— Если все сюжеты уже написаны, можно ли создать что-то новое?

Можно. Любовь XVIII века — не та, что в XXI. Сюжеты повторяются, но содержание рождается из времени: нравов, традиций, отношений. Старые формы наполняются новой жизнью.

— Концепция «единого сюжета» верна?

Да. Борхес говорил, что в литературе всего четыре сюжета: осада, возвращение, поиск и жертва. Но вариаций бесконечно много.

— А что насчет литературы и нейросетей?

Пока это кажется игрушкой. Может, я старомоден, но не верю, что нейросети способны творить литературу.

— Журналистов нейросети заменят?

Посредственных — да. Хороших — нет.

— А писателей?

Тоже нет. В художественном творчестве действует закон красоты, а не алгоритм.

— Кто из современных писателей достоин стать классиком?

Евгений Водолазкин — «Лавр»; Андрей Волос — «Возвращение в Панджруд»; Алексей Варламов — «Мысленный волк»; Пелевин — «Вид на гору Фудзи»; Татьяна Толстая и Дина Рубина — особенно «Наполеонов обоз». Из молодых — Алексей Иванов, Александр Григоренко («Мэбэт», «Ильгет»), Дмитриев («Христианин тинейджер»).
Но кто из них останется в истории — покажет время.