Профессиональный багаж спецкорра ВГТРК Григория Вдовина составляют сотни репортажей из зон вооруженных конфликтов. СВО его съемочная группа встретила в Донецке. Доблесть, мужество российской армии, смирение и борьба гражданского населения, в то же время подлость, вероломство врага — вечные сюжеты войны. Накопленного в командировках материала оказалось так много, что получилось написать книгу о буднях на воюющей земле «Война по обе стороны экрана». «Журналист» поговорил с Григорием о том, как меняется работа военкора в новых технологических и политических реалиях.
— Григорий, сколько конфликтов вам довелось освещать?
— Начал я свою работу военкора в Афганистане во время американского вторжения, потом были Чечня, Ирак, Сирия, Украина.
— Какая разница в подходах к работе во всех перечисленных войнах?
— В техническом плане многое изменилось. Начинали мы работать еще на Бетакамах, снимали на кассеты. Это была вообще другая эпоха телевидения: возможности перегона и передачи информации, способы ее распространения. Сейчас война идет в условиях, когда сообщения распространяются мгновенно. И в этой ситуации важность того, что происходит на информационном фронте, зачастую не менее значимо, чем события на полях сражений. То есть, мы окончательно погружаемся в ситуацию постправды, когда у нас дискуссия идет не о том, был мальчик или его не было, а обсуждается трактовка тех событий, которые имели место или нет.
— Есть мнение, что скоро журналисты будут не нужны на фронте. Все заменит техника: экшн-камеры, дроны. Получай видео и делай материал. Это реалистичная перспектива или нет?
— Это абсолютно нереалистичная перспектива. Почему? Потому что журналист нужен, чтобы пропустить через себя все события, которые происходят. Передать зрителю те эмоции, которые он сам испытывает, когда он видит то, о чем он потом рассказывает. Поэтому получить картинку и написать из нее текст то, что я не делаю никогда, если у меня есть возможность от этого отказаться.
В наш информационный век зритель «голосует ногами». Если ему что-то не нравится, он идет в другое место и смотрит там то, что ему нравится. Важно с ним вести разговор на равных, вместе сомневаться, переживать какие-то вещи и отвечать за свои слова. Каждый свой репортаж я могу обосновать, рассказать, что и как происходило. Могу объяснить, почему я себя повел в кадре так, а не иначе. Почему я именно этому человеку задал именно эти вопросы. Так что я не согласен, что журналисту будет делать нечего на передовой.
— Искусственный интеллект может изменить что-то в вашей работе?
— Возможно, искусственный интеллект со временем, исходя из каких-то огромных объемов уже написанных мною текстов, сможет сгенерировать какой-то текст, стилистически оформленный под то, что мог бы теоретически написать я. Но все равно смогу сделать так, чтобы никогда не дать ему возможность меня скопировать. Я его все равно удивлю.
— Тяжелее освещать войну в своей стране?
— Безусловно. Представьте, что вы находитесь у кровати человека в тяжелом состоянии, который является вашим родственником, или у кровати чужого человека, которого первый раз видите.
То, что происходит сейчас, это наша современная священная война, где мы воюем за свою землю, за своих людей, за свою правду, за свое право отстаивать эту правду. Фактически за право быть самими собой. Когда это все происходит с твоей страной, ты гораздо больше включаешься эмоционально.
— Что вы думаете о набившим оскомину тезисе про беспристрастность журналиста на войне?
— Невозможно говорить ни о какой беспристрастности. Журналист, освещающий военный конфликт, в котором участвует его армия, его страна, его люди, безусловно выбирает для себя сторону, на которой он воюет. Поддержать две стороны никак не может. Может быть в каком-то абстрактном конфликте. Касаемо СВО мы все свой выбор сделали, оценки дали, зафиксировали добро и зло. И не играем в ситуацию, что все может быть не так однозначно. Черное есть черное, а белое есть белое. Добро и зло находятся на противоположных полюсах.
— Я читала интервью вашего коллеги по ВГТРК Константина Семина, который работал во время иракской кампании на авианосце «Гарри Трумэн» вместе с другими иностранными журналистами. Он рассказывал, что арабских журналистов в такие проекты не брали, чтобы они не испытывали какое-то эмоциональное сочувствие к своим соплеменникам.
— Наверное, это может быть и разумно в какой-то степени. Они на подготовительном этапе какие-то риски для себя старались максимально купировать.
— Когда работали в Афганистане и Ираке, американцы осуществляли какой-то информационный контроль или нет?
— Там достаточно интересно все сделано. Не знаю, как сейчас, но расскажу про те годы, когда я пересекался с этой системой. У них есть свой аналог Департамента информации и массовых коммуникаций (ДИМК МО РФ). В Ираке был многонациональный в кавычках контингент, который эту операцию осуществлял. Естественно 99 процентов военнослужащих были американцы. Остальные демонстрировали флаги. За работу с прессой отвечали почему-то поляки. Что касается надзора за конечным материалом, насколько я помню, не было. Они видимо контролируют ситуацию на этапе твоего попадания в какую-то конкретную ситуацию и смотрят, как ты в ней работаешь. Если бы что-то шло вразрез с их идеологией, наверное, в будущем могли меня покарать и отлучить от польской пресс-службы. Но мы уехали, и никаких претензий к нам не было.
— Как вы попадали в такие командировки?
— Меня ВГТРК направило. Я написал электронное письмо, которое имело длину в 44 знака какому-то польскому человеку. Он мне потом ответил: вы внедрены в такое-то подразделение, и в такой-то точке тогда-то вас будет ждать офицер сопровождения, с которым будете работать. Тогда это было так.
— Не решен вопрос со статусом журналистов, которые освещают боевые действия. Уже почти четыре десятка погибших. Какое-то решение должно быть?
— Я давно перестал на эту тему думать. В какой-то момент переживал, озвучивал свое мнение. Даже собирал какие-то бумаги, которые гипотетически мне могли бы пригодиться для того, чтобы оформить этот статус, а потом мне просто стало все равно. Как будет, так будет. Примут это решение, хорошо. Не примут — это не будет основанием для того, чтобы в очередную командировку не ехать и не работать. Потому что способы отсиживаться в кустах или в тылу, рассказывая о происходящем на передовой, есть. Но каждый человек для себя сам решает, какой путь выбрать.
Александр Валерьевич Сладков в свое время высказался, что если журналисты воюют бок о бок с военными, подвергаются такой же опасности, выполняют рискованные задачи там, то имеют право на те же самые льготы, которые получают военные. Они осознают риски, связанные с ранением или со смертью. Так или иначе все к этому готовы. Потому что если не готов, то ты туда не едешь.
— Какие правила безопасности, надо соблюдать, находясь на линии боевого соприкосновения?
— В первую очередь, нельзя ничего делать самому без согласования с военными. Обязательно должен быть сопровождающий, который полностью ориентируется в обстановке. Этот офицер обладает информацией суточной активности на местности. Находится на связи со штабными подразделениями, которые ему перед выездом доложат оперативную обстановку. Но самое главное — никогда нельзя искать героической славы, совершать героические поступки. Надо всегда отрабатывать так, чтобы привезти материал. В этом и есть героизм — ты всё сделал, спокойно вернулся. Иногда развернуться и уехать — не трусость и не провал редакционного задания.
— Пропадает ли страх на войне?
— Не пропадает. А если пропал, тогда плохо дело. Страх нужен, конечно. Опасность надо реально оценивать, и куда тут без страха денешься? Если его нет, значит это психиатрический случай.
Бывает так, что мы отказываемся от съемки, и сопровождающий офицер тоже ни на чем не настаивает. Вот это разумно. Если появляется даже гипотетическая вероятность, что может что-то пойти не так, надо развернуться и уехать. И ничего зазорного в этом нет. Это, наоборот, признак того, что человек является профессионально зрелым военным корреспондентом.
