Конкурс на лучший очерк «Молодые о молодых» прошел в третий раз. Церемония награждения лауреатов состоялась в Москве накануне дня рождения Юрия Щекотихина. В 2026 году организаторам — Фонду Щекочихина и благотворительному фонду «Счастливые истории» — поступило более 60-ти заявок, включая работы из-за рубежа. ЖУРНАЛИСТ публикует список дипломантов премии и тексты победителей.
Дипломанты премии «Молодые о молодых» в 2026 г. в номинации «Лучший очерк»
1. | Белякова Елизавета Евгеньевна (Калужская обл., г. Кремёнки) за очерк « Домик из подушек» |
2. | Бубликов Ярослав Андреевич (г. Воронеж) за очерк «Цензура под битом: как закон о наркотиках «очищает» русский рэп и заставляет поколение Z возвращаться к плеерам 2000-х» |
3. | Виноградова Дарья Дмитриевна (г. Москва) за очерк «Случай» |
4. | Галанцева Ульяна Анатольевна (г. Мюнхен, Германия) за очерк «Время, чтобы понять себя» |
5. | Маркова Анна Андреевна, (с. Улёты, Забайкальский край, Заб ГУ) за очерк «Храбрость Надежды» |
6. | Сорокин Артём Олегович (г. Москва) за очерк « Этюд в панковских тонах» |
7. | Сызганцев Сергей Сергеевич (г. Тольятти, Самарская обл.) за очерк «Переменная облачность» |
8. | Фирсова Анна Владимировна (Зиновьева Анна) (г. Москва) за очерк «Чающие движения воды» |
9. | Ястребова Ксения Сергеевна(г. Самара) за очерк «Когда тревога живет рядом» |
10. | Аристарина Ольга Николаевна (г. Орёл) за цикл публикаций. |
11. | Брехун Владислава Олеговна (МО, г. Орехово-Зуево) за очерк «Наркотики. История в трёх лицах» |
12. | Вилинавичус Евгения Павловна (МО, г. Лобня) за очерк «Наркотики. История в трёх лицах» |
13. | Заздравниха Анна Алексеевна (г. Сочи) за очерк «Наркотики. История в трёх лицах» |
14. | Толмачёв Евгений Григорьевич (Белгородская область) за очерк «Общага» |
15. | Князева Ксения Борисовна (г. Дзержинск, Нижегородская область) за публикации в газете «Дзержинские ведомости» |
16. | Мишанина Марина Дмитриевна за очерки «The Long Face», «Гуляю, пока молодая» |
1-е место
разделили москвичка Елена Клименко «Китайская пятница» и орловчанка Дарья Панова «Затянувшийся старт»
Китайская пятница
Елена Клименко, г. Москва
На китайском иероглифы 吃饭 chīfàn означают «есть, принимать пищу».
«Чифанька» же — заведение, куда китайский работяга может заскочить после смены на заводе. Потный, пропахший мазутом, он закажет лапшу по-шанхайски и пинту пива или две, закурит, напевая под нос спутанные строчки Терезы Тэнг.
«Чифанька» на Китай–городе другой случай. Сюда человек приходит после алкогольной смены в соседнем клубе, чтобы утолить пьяный голод и снова уйти в слэм. В два часа ночи заведение прекращает работу, сотрудники разбредаются по барам, чтобы завтра вновь жаловаться на головную боль. Начало смены в одиннадцать, зарплата кэшем. Я работаю здесь полгода. Утренний путь привычен, на нём встречается десяток пустых бутылок, хрупкие бокалы на карнизах, жестяные пепельницы. Восьмой выход с метро очерчивает границы храма Всех святых, и видно, как за тюрьмой ограды щуплая смуглянка пакует букет цветов.
На половине пути высится ещё храм — Иоанна Предтечи. На ступеньках — коллекция мусора вчерашней ночи. Монахини перешагивают цветные упаковки и идут к своему Богу. Каждый день, поднимаясь по склону дорог, я думаю «здесь был апокалипсис». И каждую ночь он случается вновь. В понедельник и вторник — в полшага, чтобы в пятницу обрушиться со всей накопленной маной.
Цикл повторяется.
Пройдя путь, я отпираю дверь кафе и пробираюсь сквозь заставленный служебный вход. Включаю лампы, грею чайники. Пар от них оседает на потолочных трубах, а потом стремится вниз капельками концентрата. Повышенная влажность, почти как в провинции Гуанси. Я никогда не была ни в Китае, ни за границей, но знаю, что они там живут на пять часов раньше. Это значит, что сейчас маленькие китайские дети идут со школы домой. Это значит, что когда я хлопаю дверцей корпоративного такси, ученики стоят на утренней линейке с рукой у сердца.
Перед началом рабочего дня власти Китая рекомендуют исполнять гимн. Кокетливо мигнув огоньком, просыпается колонка, я включаю марш добровольцев. «Вставай, кто рабства больше не хочет!» — незнакомые китайские слова. Со стены взирает чёрно-белый портрет Мао Цзэдуня. Звенит колокольчик, и в Чифаньку входит толстый господин. Всякий день начинается с толстого господина. Он всегда пьёт чёрный чай и просит вилку. Подбирая живот, заказывает ланч и паровые булочки. Пробиваю на автомате. Многие действия срослись со мной во время работы в общепите.
Гость садится на любимое место, но я уже не слежу за ним, потому что в зал заваливаются офисники. Позже от толстого господина останется только пара тарелок и смятая салфетка с каплями масла. Я возьму их и отнесу на мойку за бахромой пластиковых полосок.
Завтра увидимся вновь.
На мойке работает мой знакомый негр, все называют его «Уголёк», но это не настоящее имя. Моего знакомого зовут Моисей, и он православный негр из Эфиопии. У него есть хозяин, все называют его «Босс». С помощью чёрных путей, Boss добывает негров. Они приезжают в Россию, а потом под предлогом «гостиницы» подчинённые Босса забирают у них документы. Чёрные люди пытаются выбраться, но в конце концов сдаются, потому что повсюду — люди Босса. Так случилось и с Моисеем. До Москвы он жил в Аддисе и Харере. В восемь лет научился читать, решать простейшие уравнения и выпрашивать милостыню. В девять встретил призрака Артура Рембо. В двадцать стал самым образованным человеком на земле древнего султаната. И его отъезд отсрочил только перевод Апокалипсиса на амхарское наречие, который так и не был окончен. Или всё таки был, я не знаю.
Моисей не говорит по-русски, а его английский настолько искажён чосеровским акцентом, что я часто не понимаю, что он говорит. Он верит в Бога и держит иконку девы Марии в кармане джинсовой куртки. А ещё, недавно увидел снег.
Работа в общепите сопряжена с языковым барьером. I am often asked:
— А у вас готовят настоящие китайцы? Это наверное частый вопрос.
— Нет, готовят таджики, — отвечаю я, — и это наверняка самый often ответ.
Я уже говорила о том, что полноценно общаться с Моисеем не могу, потому что не понимаю его английский. Но Моисей работает на нижней мойке, а кроме неё есть и верхняя. Таджикскую женщину на верхней Мойке я не понимаю совсем. Но мы общаемся. Я говорю «салом» и «ташаккур», а она моет тарелки и отвечает на таджиксом «здравствуйте» и «пожалуйста», кроме того она знает русские слова «чайник», «тарелка», «пиала», «ложка». Когда у нас заканчивается посуда, я прихожу и говорю «чайник», и она без лишних слов понимает, что мне нужно. Проводит мыльной губкой по краям стекла, и пена скатывается в сгиб локтя.
В круглые часы таджикская женщина делает намаз. Тогда я надеваю перчатки и мою чайник сама.
Ближе к вечеру снизу поднимается настоящий китайский рабочий — бармен Эдюша. В Эдюше целых два метра роста и когда он садится за служебный столик ему приходится вытягивать ноги, потому что под крышку стола, они уже не помещаются. У Эдюши пока что есть зубы, но некоторые из них уже тронула гнилая наркотическая коррозия.
Эдюша поднимается и мне становится страшно, что своей головой он проломит потолок. Но этого не происходит.
— Пробей мне обед.
— Что, как обычно?
— Че?
Он оплачивает заказ. Чековая лента с красной строчкой струится вниз.
— Кончилась?
— Видимо да, — я становлюсь ногами на узкую шаткую табуретку. Если я сейчас упаду, я возможно умру или получу сотрясение мозга. Но я никогда не падаю. Одной рукой я держусь за полку, второй — шарю по ящикам.
Никак не найти.
— Совсем кончилась?
— Видимо да.
А впереди вечер.
В Чифаньке вечно что-то заканчивается, так что мне не впервой скитаться по заведениям Китай-города. Я иду в «Сюр», в «Восемь шаров», в «Эскапист», в «Эклер», в «Аренду» и из последних сил прошу чековую ленту. И мне дают – «держи». Мне всегда всё дают, потому что работники «Сюра», «Восьми шаров», «Эскаписта», «Эклера» и «Аренды» знают, что я так же готова отдать им что угодно.
— Тихо у вас сегодня, — замечает бармен Эдюша, я смотрю на него с укоризной, ведь в общепите нельзя говорить «тихо», «спокойно» или «что-то никто не идёт». Потому что тогда пойдут все.
Чифанька стоит на перекрёстке трёх дорог. Но я не вижу ни одной, потому что окна заслонила очередь. Пёстрая, говорливая, пахнущая перегаром и сигаретным дымом. Пожилой китаец, что играет в маджонг на летней веранде, дарит мне упаковку китайских мандариновых сигарет.
Я выхожу с главного входа и спускаюсь по лестнице, закуриваю и смотрю как на другой стороне улицы уборщик обрывает афиши. У него ведро с мыльной пеной и швабра, под шваброй пузырится стена. И ошмётки цветной рекламы стекают вниз по тротуару.
— Не получится, — говорит Женя, — завтра снова наклеят.
Женя мой менеджер. Тридцати пяти лет, бурят из Забайкалья, без образования, больше всего в жизни мечтает найти богатую женщину. С особенным пиететом он относится к седым дамам за сорок.
Очередь выпирает, на веранде стайка курящих – всё смещается влево.
— Ну что? — Женя тушит окурок. — Погнали.
И мы взлетаем по лестнице, как будто без нас Чифанька сейчас упадёт.
За-па-ра. Всё сознание подёрнуто нервной дымкой, плющатся ступни, я не сажусь час, я в беге три часа. Вверх–вниз по лестнице, из жара кухни в холод улицы и обратно.
Мы не выполнили алкогольную норму, поэтому бармен Эдюша просит, чтобы мы активнее предлагали пиво.
«Давайте я повторю?» — сжимаю бокал в руке. — «Сегодня пятница, а вы трезвые, так не пойдёт», — балансирую на грани приличия и фамильярности.
— А не хотите выпить масштабнее? — девушка поднимает взгляд. Не могу определить чувство, чем наполнены её глаза.
— Знаете, настроение не для выпивки, — говорит она, — моего брата убили.
Огонь колонки мелькает и отключается. Я останавливаюсь, и всё замирает. Чифанька молчит, смываются краски. И с лестницы вниз спускается понимание. Ни одна из подробностей, что была описана выше не имеет значения. И текст значения не имеет. И всё, что за этот день пережито, все проблемы бессмысленны перед одним единственным лицом.
Минута молчания. Класс китайских детей стоит посреди коротко стриженного газона.
А потом с кухни кричат «зарплата!», и я отмираю.
— Простите, — роняю на автоматизме, стремясь скорее скрыться в панцирь круговорота дней.
Мне кажется я что-то забыла. Забыла что?
Затянувшийся старт: о том, как мы повзрослели, но не заметили этого
Дарья Панова, г. Орел
Завтра не наступит. Для нас, по крайней мере. Есть «сейчас», есть смутная дымка «потом» и есть ипотека, о которой мы говорим как о страшном мифическом звере. Нам от восемнадцати до тридцати пяти. Нас называют «молодыми специалистами», потом просто «специалистами», потом тревожно замолкают. Мы — поколение, застрявшее между детской комнатой у родителей и кредитом, который нам никто не выдаст.
«Кем ты будешь через десять лет?» Честно? Я не знаю, кем я буду через десять минут. Рынок труда меняется так быстро, что профессия устаревает быстрее, чем ты успеваешь выговорить её название. Помните «специалиста по доменным печам»? Вот и никто не помнит. Теперь наша очередь.
Мы учились пять лет. Сдавали сессии, плакали над дипломами, покупали костюмы для защиты. А потом вышли и оказалось, что наша специальность теперь называется «устаревшее ремесло, требующее немедленной переквалификации в проджект-менеджера». Ирония в том, что преподаватели, которые нас учили, сами не знают, как работают эти проджект-менеджеры.
Мы бегаем по курсам. Skillbox, Нетология, Coursera — наша вторая альма матер. Мы вкладываем последние деньги в сертификаты, которые через полгода будут выглядеть так же уместно, как корочки об окончании школы кройки и шитья, но мы не сдаёмся. Мы свято верим, что вот этот новый курс по «Таргету в метавселенных» точно прокормит нас до конца дней. Спойлер: не прокормит.
Теперь поговорим о жилье…которого нет. Квартирный вопрос. Классика. Он портил нас ещё при Булгакове, а теперь добивает окончательно. Квадратные метры дорожают быстрее, чем мы успеваем осознать, что мы бедны. Ипотека? Спасибо, конечно, но кабала на четверть жизни — это для смельчаков. Мы боимся даже считать: проценты, первоначальный взнос, «белая зарплата», которой пахнет разве что из окна офиса.
Аренда — вот наш удел. Вечный, как космос. Ты платишь каждый месяц, и эти деньги уходят в чёрную дыру под названием «карман чужого дяди». Мы меняем квартиры чаще, чем пароли от почты. Переезды стали нашим фитнесом: коробки, скотч, грязные стены, залитые соседи и вечная надежда, что «в этот раз повезёт».
Живём с родителями? Да. И это отдельный вид выживания. Тебе двадцать восемь, а мама всё ещё спрашивает, во сколько ты вернулся. Ты платишь за коммуналку, покупаешь продукты, но всё равно чувствуешь себя ребёнком, который оккупировал чужую территорию. И главный вопрос, который звучит в каждой второй семье: «Ну что, когда уже отделишься?» Ответ застревает в горле, потому что правда слишком грустная: «Мама, я пытаюсь, но у меня на аренду уходит 70% зарплаты».
Любовь ну просто обязана стать следующей темой, которую я затрону, ведь сейчас крайне актуальна проблема демографии.
Создать семью? Конечно. Сразу после того, как я выучу четвёртый язык программирования, накоплю на взнос и пойму, что такое эмоциональная зрелость. Отношения в нашем возрасте — это бесконечный аудит. Ты оцениваешь партнёра не по искорке в глазах, а по его кредитной истории.
«А ты сможешь обеспечивать?» — негласный вопрос, который витает над каждой серьёзной парой. Мы боимся начинать, потому что не уверены в завтрашнем дне. А если завтра меня уволят? А если я заболею? А если мы родим ребёнка, а кормить его будет нечем? И мы откладываем. На «потом». На «когда станет полегче».
Ирония в том, что «полегче» не наступает. Мы просто учимся жить с этим страхом, как с хроническим насморком. Он не убивает, но выматывает. И самые стойкие всё равно женятся. Прямо в съёмной квартире. С мебелью из Хофф, которую собирали три ночи подряд. Это наша версия романтики.
О, ну и как же не поговорить о соцсетях?
Инстаграм* (признан экстремистским и запрещён в РФ) — наша любимая больница для здоровых. Там у всех всё прекрасно. У всех, кроме нас. Кто-то купил квартиру в 23. Кто-то открыл стартап и улетел на Бали. Кто-то нашёл любовь всей жизни и публикует фото закатов с подписью «Мы просто счастливы».
Мы знаем, что это враньё. Что за красивыми картинками — кредиты, ссоры, выгорание и пустой холодильник. Мы знаем это на 100%, но всё равно листаем. Всё равно сравниваем. Всё равно чувствуем себя мокрицами, которые ползут по обочине чужого праздника.
Мы отписываемся от блогеров, ставим таймер на использование телефона, пробуем «цифровой детокс». Детокс длится ровно до тех пор, пока мы не садимся в туалете без телефона. Паника. Мы хватаем его мокрыми руками и снова ныряем в ленту. Потому что тишина страшнее, чем чужая успешность. В тишине мы остаёмся одни со своим «а что я сделал не так?», а ответа нет.
Это наша сущность, мы всегда онлайн. Мы спим с телефоном, едим с телефоном, ходим в туалет с телефоном. Уведомления стали нашим пульсом. Если нет красного кружка — кажется, что сердце остановилось.
Мы читаем новости. Войны, катастрофы, кризисы, скандалы. Мы не можем отключиться, потому что «надо быть в курсе». А зачем? Чтобы обсудить с коллегами очередной апокалипсис? Чтобы чувствовать себя информированными и умными? Правда в том, что мы просто боимся пропустить что-то важное. А важное, как назло, никогда не случается.
И мы выгораем. Не от работы — от жизни. От необходимости быть всегда продуктивными, всегда бодрыми, всегда на связи. Мы забыли, что такое скука. Мы забыли, как это — просто лежать на диване и смотреть в потолок. Нам кажется, что это пустая трата времени. Хотя, возможно, именно в этой пустоте рождаются настоящие желания, но мы не узнаем, ведь телефон снова завибрировал.
Теперь перейдем к не менее болезненной теме…деньги. Вернее, их полное отсутствие.
Мы считаем. Постоянно. В уме, на калькуляторе, в приложениях-бюджетерах. Зарплата минус аренда минус коммуналка минус проезд минус еда. Остаток: 0 рублей 00 копеек. Или, в хороший месяц, минус 500. Тогда мы занимаем у родителей.
Мы отказываем себе в кафе. Кофе с собой — это уже роскошь. Мы умеем готовить суп из того, что есть в холодильнике на неделю и не видим в этом ничего зазорного. Мы стали экспертами по скидочным картам и кэшбекам. Мы знаем, в каком супермаркете дешевле гречка, а в каком — куриные бёдра.
Наши друзья зовут нас в кино. Мы говорим: «Некогда». На самом деле — не на что, а говорить правду стыдно. Потому что взрослый человек, по версии общества, должен зарабатывать на развлечения. А мы не тянем и чувствуем себя при этом пятиклассниками, которым не дали карманных денег.
Конечно «ты можешь всё, если захочешь». Правда? это, пожалуй, самая токсичная фраза, которую мы впитали с молоком коучей. Мы поверили. И теперь, когда у нас что-то не получается, мы виним только себя. Недостаточно старался. Недостаточно хотел. Недостаточно визуализировал.
Мы встаём в шесть утра, медитируем, учим английский, бегаем, пьём зелёное смузи и всё равно топчемся на месте. Парадокс в том, что многие наши родители просто ходили на работу, не заморачивались продуктивностью и имели жильё, стабильность и пенсию, а мы вкалываем как проклятые и имеем хроническую тревогу и гастрит.
Но мы не можем перестать стараться. Потому что если мы перестанем, то признаем, что всё это было зря, а признавать это страшно. Поэтому мы продолжаем. По инерции. Как хомяки в колесе. Красивое, дорогое колесо с подпиской на онлайн-курсы.
Ну и как же без «кем ты хочешь быть?». Этот вопрос преследует нас с песочницы. В школе, в университете, на собеседованиях, за ужином с родителями. Мы даём ответы. Часто — не свои.
Родители хотят стабильности. Они выросли в мире, где можно было прийти на завод и не уходить оттуда 40 лет. Они искренне не понимают, почему мы не хотим быть инженерами или врачами. «Это же надёжно!» — говорят они. А мы думаем про зарплату врача в поликлинике и тихо грустим.
Общество хочет успеха. Яркого, как вспышка. Быстрого, как TikTok. Измеримого: квартира, машина, отпуск. Если этого нет — тебя будто не существует. Ты «не реализовавшийся потенциал». Любимая формулировка для тех, кто не вписался в гонку.
Мы мечемся. Сегодня нам кажется, что наше призвание — помогать людям. Завтра — зарабатывать горы денег в IT. Послезавтра — уехать в деревню и выращивать помидоры. Мы не знаем, чего хотим на самом деле, потому что голосов слишком много. Мы как радио, которое поймало сразу все станции, но в итоге слышен только белый шум.
И мы выбираем. Часто — не то, что хотим. А то, что «надо». Поступаем на менеджмент, потому что «кормит». Идём в банк, потому что «стабильно». И живём с глухим чувством, что где-то свернули не туда. Но куда свернули? И куда надо было? Загадка.
Кто мы? Дети, играющие во взрослых. Мы застряли. Это не жалоба, это большая, не решаемая проблема. Слишком взрослые для детства (мама, убери носки с пола). Слишком молодые для настоящей взрослости (ипотека? серьёзно?). Мы умеем готовить борщ и менять колёса, но до сих пор боимся звонка от начальника.
Мы — самое образованное поколение в истории. И самое тревожное. Мы знаем про психосоматику, травмы привязанности и газлайтинг. Но не знаем, как записаться к нормальному терапевту. Мы говорим на трёх языках, но не можем объяснить родителям, почему всё ещё живём с ними.
Нас называют инфантильными. Возможно, это справедливо, но попробуй повзрослеть по-настоящему, когда мир вокруг трясёт как в стиральной машине. Ты строишь планы — приходит кризис. Ты копишь на машину — подскакивает курс. Ты влюбляешься — прилетает повестка или новость о сокращении.
Мы не инфантильны. Мы просто научились не привязываться к берегу, потому что берег может исчезнуть.
И ведь всё равно мы идём. Не герои, не супермены. Обычные, уставшие, люди. Мы встаём по утрам, варим кофе (домашний, потому что в кофейне дорого), надеваем то, что не жалко, и идём. На работу, на учёбу, на собеседование, которое снова закончится словами «мы вам перезвоним».
Мы спотыкаемся, падаем, иногда лежим, а потом поднимаемся, отряхиваемся и идём дальше. Не потому, что мы верим в лучшее будущее (хотя не без этого), а потому что стоять — скучнее.
Мы не знаем, куда идём. Нет карты, нет маяка, нет гарантий. Есть только следующая ступенька и мы на неё наступаем. Просто потому, что это единственное, что мы можем сделать.
Мы — поколение затянувшегося старта. Мы не долетели до пункта назначения. Может, потому что пункта назначения не существует. Может, вся жизнь — это старт, а мы уже в ней, хотим мы этого или нет. И именно это делает нас — нами. Может мы и не герои, но обязательно ими станем.
*Instagram принадлежит компании Meta, признанной экстремистской и запрещённой на территории РФ.
2-е место
получили Светлана Григорьева из Петрозаводска («Баночка слез») и Варвара Звонарева из Екатеринбурга («Дети Неверленда +18»)
Баночка слёз
Светлана Григорьева, г. Петрозаводск
«И дольше века длится день»
Ч. Айтматов
Мы с сестрой волочились в гости на летнюю кухню нашего друга, ноги слушались нехотя, мы буквально ползи. Там мы собирались большой компанией: бренчали на гитаре, сплетничали, толпились вокруг крошечного телефона, на котором смотрели баттлы рэперов. Отсутствие легкодоступного интернета очень объединяло молодёжь в деревне.
– Брат, – так с сестрой мы обращались друг к другу – давай возьмём по пиву, я же не вынесу присутствия этого идиота.
– Мы так сопьёмся. Тем более ларёк уже закрыт, кто нам продаст? Мы расплылись в улыбке, переглянулись и сказали хором:
– Дядя Толя!
– Вернулся, родненький, – щурясь в удовольствии, протянула я.
Это был муж хозяйки небольшого ларька, находившегося возле их дома. Когда он не был на вахте, а летом такое случалось чаще из-за наложенных на него обязательств по огороду, то поздними вечерами дядя Толя был не против поработать кассиром. Порой за отдельную плату посетителей. Иногда мы навязчиво стучали в окно веранды, где он спал, и он, ворча, выходил продать нам алкоголь. Человек был безотказный. Дяди Толи уже нет в живых. Но у меня есть его кепка, её передал мне внук-моряк на временное хранение, пока он служит на судне. В придачу Вадик отдал свой шеврон после окончания морского училища, попросил «в случае чего» кинуть ему в могилу…
ТУК-ТУК-ТУК!
– Григорьева, слышу, вижу. Дай деду подняться, неугомонные.
Когда дядя Толя умер, в ту морозную зиму в доме вплоть до сорокового дня сами по себе включались телевизоры, по словам внука…
– Ой, девчата, пришли аккурат к самой любимой передаче. Чего вам дать? Пиво? До водки ещё не доросли? А водка – самый чистый продукт, мне доктор в армии говаривал, как там его звать, не помню, в общем: коль и пить, то водку. А у вас пиво нынче даже не цвета пива, одно название – ворчал дядя Толя, шарясь по карманам в поисках ключей. – В наше время пиво было добротное, возьмёшь два бидончика! Ах! И праздник души.
Не с первой попытки дядя Толя открыл киоск, включил приглушенный свет в целях экономии и встал за узкий прилавок.
– Нам это, пожалуйста! – я указала, кивнув головой, на цветное пиво.
– Да это ж лимонад, коли хуже не сказать. Красное, жёлтое… тьфу. Хотя не мне пить. Эко меня понесло, ну, разошелся старый, а, девчонки? Вы моего охламона не видели?
– Так он же мелки… – не договорила я.
– Ну да, чего вам с малявками-то возиться. Ему бабушка сказала: домой чтоб вертал вовремя, не опаздывал, а он всё где-то шляется, придёт чумазый, точно дитё. А самый высокий в классе! В деда, говорю, в деда… то бишь в меня!
Мы взяли по бутылке, расплатились и пошли к Олегу.
– Я не понимаю, почему Лёша вечно шляется с бабами! Неужели он не осознаёт, что я могу позвонить Любе в больницу? Я всё ей расскажу, какой он
«верный».
– Ну ты же знаешь, что ты не позвонишь. Любе нельзя нервничать, переживать, плакать. Нельзя. – сестра всегда знала меня наперёд.
– Она уже поправилась. Могу и рассказать. – сопротивлялась я.
– Не можешь.
– Не могу…
Когда я вспоминаю тот день, я не способна вообразить другого сценария. Что было бы, если бы Люба тогда узнала всю правду о своём Лёше? Если бы я позволила себе такую вольность: открыть ей глаза? Расстались бы они тогда, по её решению, а не так, как вышло через три года: она в слезах караулит его у машины… Сначала ломается как девушка – сердце не знает, куда девать. Потом как человек – взрослый мир давит. А потом как личность – внутренний мир трещит, она ищет себя, но не находит. Или другой исход: она отвергла бы меня, и наша дружба закончилась бы тогда, а не спустя десять лет? Я могу проговорить, прописать десятки вариантов развития событий. Но только не представить, не вообразить. Тот день, его яркость и «живость», выгравирован в моей памяти, как кадр на огромном экране: он слепит, режет глаза, и яркость у него не убавляется…
Мы встретили давнюю подругу, девочку с фиолетовыми волосами было видно издали, она почти подбежала к нам, и сразу стало ясно: искала.
– Свет, сходи на вышку, поймай связь. Люба тебя найти не может. – сбивчиво говорила она, пытаясь отдышаться.
Я похолодела, испуг заставил меня на секунды замешкаться.
– Что-то случилось?
Подруга, по кличке «Баклажан», быстро меня успокоила тем, что особенных новостей нет, просто Любе нужно поговорить. Я решила, что она снова хочет переночевать у нас в городе, как это бывало. Нужно будет позвонить моей маме, предупредить. Мама любила, когда Люба оставалась погостить. Я даже обрадовалась: значит, выписали.
В тот период я начала упрямо верить в медицину, почти слепо – будто это влияло на лечение. Химиотерапия Любе не помогала, но пересадка стволовых клеток сделала своё дело, и лимфома была повергнута. Меня тревожило только одно в лечении: её бабушка самостоятельно добиралась на поезде в Санкт-Петербург на очистку клеток, а затем возвращалась в маленький город, где лежала внучка, и отдавала обратно в больницу материал. Всё нужно было успеть за сутки. Старушка едва выдерживала дорогу. Тогда мне казалось, что однажды в будущем Люба ответит ей такой же заботой. Но она, увы, не ответила…
По дороге к Олегу мы свернули на баконварушу – скалистый холм (с карельского – баранья гора), чтобы позвонить Любе с возвышенности. У нашего товарища на улице Колхозной, очевидно, интернет был более впечатляющим, но мне становилось тревожно, решила не тянуть со звонком.
– Братик, сколько у тебя палок на мобиле? – именно по их количеству в те годы мы распознавали, ловит ли связь. Чем больше, тем лучше.
Сестра ответила, что ни одной, потом, отчаявшись после неудачных попыток, нашла раскидистый куст земляники и прервала поиски сети. У Олега был интернет через телефонную компанию «Ростелеком» – его единственное богатство, идти оставалось минут пятнадцать, мы решили не надеяться на чудо.
По пути мы выпили первую бутылку 0.5, одну на двоих. Лето. Закат. В такие вечера кажется, что весь мир принадлежит тебе, а ты – ему. Впереди будто бы ждёт что-то огромное, почти громоздкое: много дивных событий, интересная работа, путешествия в дальние страны, знакомства с самыми неординарными людьми. Увы, нас никто не предупредил, что именно тогда и была жизнь, не стоило мечтать о большем…
У Олега дома всегда была толпа. Жил он с бабушкой, что примечательно – он приходился Лёше братом по отцу, «результат отцовского загула» – в
сердцах скажет последний. Как можно догадаться, братьями они друг друга никогда не считали.
Как-то давно, задолго до описанного мной события, мы с Олегом шли по деревне и встретили их отца. Тот, виновато опустив глаза, поздоровался с сыном, который выживал вместо того, чтобы жить полноценно (замечу, у них с бабушкой даже холодильника в доме не было). Сухо, с явным пренебрежением ответил Олег «Здрасьте». Неудивительно: судьба безотцовщины (хотя мало вообще, кто из нас мог похвастаться отцом) сложилась не лучшим образом, в отличие Лёши. Но Олег хотя бы никогда не пятнал своих человеческих качеств…
Мы спрятали вторую бутылку у калитки в кустах, чтобы не делиться тем, что с таким трудом досталось.
Подходя к летней кухне, я уже увидела Лёшу. Он сидел в обнимку с Машей, девчонкой года на три младше нас.
– Ребята, всем привет!
Влетели мы внутрь и стали обниматься с теми людьми, с кем были дружны. С Олегом у нас было особенное рэперское рукопожатие. Он подбежал ко мне быстрее, и я чуть не рухнула.
Хотя те годы он был инвалидом (одна нога короче другой, затем её вытянули по бесплатной квоте аппаратом Илизарова), но даже тогда, на костыле, он умудрялся играть в футбол. Я всегда думала: когда он встанет на обе ноги полноценно, его ждёт удивительная карьера, он великолепно читал рэп, да и тяга к спорту выбивались из нормы. Но после операции что-то в нём погасло. Активность пошла на спад, творчеством он перестал заниматься… А пару лет назад он подъехал к дому моей бабушки, к которой я приехала погостить (но не так надолго, как в юношеские годы). Я вышла с чашкой кофе, и мы прошлись по главной улице, болтая о музыке. У меня тогда появилась татуировка в виде точки около глаза. Он присмотрелся и сказал:
– Свет, еще две точки рядом набей, тогда вас будет с Айс Кьюбом не отличить.
Я посмеялась, но не сразу поняла, о чём он. Повторяла в голове имя, как я поняла, музыканта, чтобы, вернувшись в дом, не забыть. Интернет в деревне тогда работал лучше, я нашла этого рэпера, у него действительно три родинки на щеке. И мне вдруг стало стыдно, что я начала забывать культуру, которой мы были так преданны когда-то. Конечно, главный товарищ отца гангстерского рэпа – Айс Кьюб, как я могла забыть?..
Лёша даже не смутился моему появлению, только сильнее щекотал Машу и, смеясь, щипнул её за грудь.
— Мне бы тазик… а то блевать так охота от некоторых.
Не все расслышали. Но Маша вспыхнула. Я относилась к ней как к ребёнку. У меня не было к ней никаких претензий. Всё неприятное во мне вызывал только Лёша.
Сестра аккуратно напомнила, что нужно поймать интернет. Я отошла в сторону и набрала Любу.
– Приветик. Я с народом, мне выйти? – прошептала я.
– Выйди, пожалуйста. Привет.
Я сразу поняла, что она чем-то расстроена. Голос был хриплый.
– Вы с ребятами сидите? – без особенного интереса уточнила Люба, зная ответ.
– Только пришли. На горке пыталась дозвониться до тебя – безуспешно.
– Как Лёша? – голос стал напряженным.
Мне не понравился вопрос и интонация. Я не успевала сообразить, как правильно ответить.
– Как обычно. Ты как?
– Он… не расстроен? – я начинала догадываться о цели звонка.
— Ты про что, Любовь? Поссорились опять?
– Нет. На удивление, не ругались.
– Ты как? – повторила я. Более настойчиво. Пауза.
– Я просто удивлена, что он там. – с горечью выдохнула Люба.
– Почему? Он вечно у Олега ошивается. Как и все. Чего случилось?
Люба обладала стойкостью, о которой так и не узнала. У неё была очень тяжёлая судьба: сирота с раннего детства, присмотр за двоюродными братьями и сёстрами, вечно в няньках. Впоследствии она плохо переносила тишину и
часто просила ночевать с ней, если оставалась одна. О раке Люба узнала не сразу: сначала сельская больница, затем город побольше, а после – столица нашей республики, где мы и подружились, когда я стала навещать бывшую односельчанку. Однажды я читала её карту – там было написано, что Люба кричала от боли. У меня сжалось сердце. Она никогда не жаловалась и всегда стыдилась того, что ей порой грустно. «Так стыдно… Свет, ты бы на моём месте вообще была другой. Боевой такой…». Но это было неправдой, для меня очевидной. Моя мама говорила с врачом Любы. Мне велели всегда быть весёлой, сильной и искоренять любой негатив. Я послушалась. Даже после самых насыщенных дней с контрольными и личными провалами, когда была вымотана, по дороге к ней я настраивала себя на улыбку. Это было слишком легко в сравнении с той борьбой, с которой Люба жила ежедневно в последней палате по коридору.
— А как мама?
Мне стало страшно, что случилось у Любы. Из летней доносился хохот. Я отошла дальше. Немного. Связь на улице Колхозной была хорошей, но явно не время, чтобы это проверять.
— Люба, что случилось? Пауза.
— У меня опять рак. Вернулся. Рецидив.
Я упала. Стала бесшумно рыдать. Опомнилась. Схватила телефон.
— Как у мамы дела?
Я понимала, что не могу остановиться плакать, по голосу будет слышно, а нельзя. Нельзя, чтобы она услышала.
— Н-н-нормально.
Я сорвалась, от меня в трубку ей доносились громкие всхлипы. Это был единственный случай, когда я заплакала. Любу это ослабило, и она начала плакать в ответ. Мне нужно было взять себя в руки, это моя задача.
— Всё. Прекрати, Любочка!
Она тоже раньше не рыдала так, только роняла слёзы. Повторюсь, она была стойкой. Я не знала, как мне справиться с этой ситуацией. Глянула в окно, этот хлипкий гадёныш обнимает Машу одной рукой, другой убирает волосы с её лица.
— Люба, ты меня слышишь? Ты вылечишься!
Я шла куда-то, не разбирая дороги. Уже вышла за калитку.
– Так. Ищи срочно банку. Пустую. – приказным тоном сказала.
– Ч-ч-чего? – Рыдала Люба.
– Без вопросов, срочно! Стеклянную. От варенья, может, осталась. Люба плакала, но начала шуршать в поисках банки.
– Чего копошишься? Банку найди! – я слышала звон стекла.
– Н-н-нашла. И?
– К щеке поднеси…
– Д-да, Света… прекрррати… что? – всхлипывала Люба.
– Мне для обрядов нужны женские слёзы, раз рыдаешь, то наполни баночку, пожалуйста, только закрой, чтобы слёзы не выпарились.
И вдруг Люба стала хохотать заливисто, словно колокольчик. Красивый и чистый смех, такой может быть только у детей. И у Любы.
— Я больше не могу! Ха-ха-ха! Света!
– Люба, я тебя же попросила! Мне надо для моих магических ритуалов, тебе сложно? Что ты смеёшься? Я ведьма!
Она смеялась всё громче, раскатисто, почти истерично. Потом успокоилась. Спросила про Лёшу, оказывается он знал новость уже с утра. Я соврала, что взгляд у него какой-то подавленный. Мы побеседовали ещё немного о пустом, и я положила трубку.
Не помню, как оказалась в заброшенном чужом огороде. Посреди поля. Меня нашла сестра, которая подходила ко мне с осторожностью и заботой, я рыдала на корточках и не могла говорить.
Она смотрела на меня с тяжелой грустью.
– Опять?
– Опять.
Дети Неверленда +18
Варвара Звонарева, г. Екатеринбург
О страхе, заботе и взрослении людей с синдромом Дауна
«Пусть всегда будет солнце / Пусть всегда будет небо».
Вы когда-нибудь мечтали вернуться в детство? Чтобы лужи во дворе снова казались бескрайними морями. Чтобы друзья кричали ваше имя с улицы, зовя на прогулку. Чтобы деревья вновь казались огромными, достающими до небес, а сидя на стуле можно было беззаботно болтать ногами.
Но поверьте, вы бы не хотели провести так всю свою жизнь.
В России есть свой Неверленд. Только его жителей отбирает не персонаж из сказки Джеймса Барри, а генетика. Благотворительный фонд поддержки людей с синдромом Дауна «Синдром любви» вот уже 29 лет помогает своим подопечным разобраться в сложном и запутанном мире взрослых. Некоторые из «ребят» могут быть вдвое старше своих педагогов, но не уметь разогревать еду в микроволновке, самостоятельно одеваться или отличать правду от лжи.
Так каково это — быть заложником города детства?
«Всегда должен быть присмотр»*
* Здесь и далее — слова PR-менеджера фонда «Синдром любви» Алены Лопатиной из телефонного разговора после занятия
«Направо, прямо, перекресток, школа, «Магнолия», забор», — так я спешно записала маршрут до центра на Новослободской со слов PR-менеджера организации Алены Лопатиной. Нахожу и школу, и забор, и хлюпающий снег под ногами. Весна наконец вспомнила, что ей пора заглянуть в Москву.
Светло-песочное здание, где располагается центр, больше напоминает человейник. Ворота к главному входу закрыты. Придется найти окольный путь. «Яндекс Карты» ведут меня через жилые дворы, в обход упо школы. На ее сером фасаде нарисованы выразительные «солнечные» часы. Остается 15 минут до занятия. Табличка над входной дверью гласит:
«Изменим к лучшему жизнь людей с синдромом Дауна»
Меня встречает Юлия Лентьева — руководитель программы по сопровождению взрослых подопечных фонда. Каждую неделю в стенах центра проходят группы дневной занятости. Под присмотром педагогов ребята старше 18 лет учатся необходимым бытовым навыкам: стирают одежду, собирают мебель, делают уборку. Сегодня они все вместе будут готовить плов и овощной салат.
Юлия приглашает меня в учительскую. С двух сторон висят работы подопечных фонда: аппликации из бумаги, рисунки, портреты педагогов. Здесь же я знакомлюсь с Натальей — ее изображения тоже есть на стене. Именно она вместе со своей коллегой Ладой проведет кулинарный мастер-класс для ребят.
Записка на доске: «Мир жесток, но в нем есть котики. Это — мы!». Фото: Варвара Звонарева
Мне устраивают экскурсию по центру. Замечаю, что абсолютно все здесь какое-то маленькое: маленькие комнаты, маленькие коридоры. Маленькие люди.
Первая остановка — кухня, размером примерно три шага в длину и два в ширину. Все, как в обычной квартире: плита, холодильник, стол с разноцветными стульями и множество шкафчиков. Только по всему периметру приклеены бумажки с различными предметами. Здесь — кастрюли, тут — тряпки, там — тарелки и чашки.
– Это визуальная информация, чтобы ребята понимали, где что лежит, — объясняет мне Юлия, — Также у нас есть инструкции на ясном языке: обычные тексты переводятся для людей с ментальной инвалидностью простыми словами.
Инструкции есть практически для всего. Правда не все из них нужны только людям с синдромом Дауна. Некоторым родителям приходится пояснять, что ногами на унитаз вставать нельзя.
Как вести себя за столом?:
1. За столом ты можешь есть только свою еду.
Если тебе разрешили, ты можешь есть еду другого человека
2. Постарайся не рыгать и не пукать за столом
3. Некоторую еду ты можешь есть руками. Другую еду лучше есть ложкой или вилкой
Вероятность родиться с синдромом Дауна — примерно 1 к 870. И все подопечные фонда оказались среди этих 0,115%. Группы дневной занятости для них — не просто развлечение. Это попытка встать в один ряд со своими ровесниками. Попытка хоть немного сепарироваться от семьи. Попытка стать самостоятельным.
— К сожалению, не все родители дают своим детям возможность делать что-то по дому. Вдруг ребенок обожжется или поранится? Поэтому они все выполняют за них сами. Так проще. У нас есть взрослые ребята, которые даже не знают, как поставить чайник.
— Но ведь это очень важно — быть самостоятельным, — пытаюсь возразить.
— Да, родители понимают, что это важно. Но им страшно. Они боятся. А если люди с синдромом Дауна все время находятся дома и ничем не занимаются, у них очень рано начинается деменция.
«Они не солнечные. Они все абсолютно разные»*
Юлию прерывает зашедший на кухню парень с подарочным пакетом в руках. Он — подопечный фонда. Невысокий рост, округлое телосложение, широко поставленные глаза и… редкие седые волосы.
— Саша, тебе дали подарок? Отлично, не забудь его!
Саша гордо улыбается. Сегодня он — волонтер. По крайней мере, так написано на его фиолетовой худи. С подачей Юлии мы здороваемся. Саша крепко пожимает мою руку и пытается о чем-то со мной поговорить. Правда, я распознаю только слова «да» и «привет». Потом «волонтер» салютует и уходит от нас на свое рабочее место. Сейчас он временно «подменяет» охранника центра, следит за воротами и главных входом.
— Саше 37 лет — самый старший в своей группе. А вообще, он у нас призер трех Всемирных специальных олимпийских игр (2005 год — Япония, 2009 г. — США, 2013 год
— Южная Корея, — Прим. ред.). Наш герой.
Изо всех сил стараюсь скрыть удивление. Не получается.
В центре ребята с синдромом Дауна не только учатся вести хозяйство, но и занимаются рукоделием во время мастерских. В гостином зале Юлия показывает мне поделки подопечных. Чего тут только нет! От украшений из бисера и камня до гипсовых статуэток и футболок с кружками. Один брелок мне дарят на память.
Изделия подопечных фонд продает на благотворительных ярмарках. Фото: Варвара Звонарева
Раньше подопечные фонда могли посещать еще кулинарные, столярные и даже мультипликационные мастерские. Однако их пришлось прикрыть. Теперь все оборудование пылится в стороне и ждет своего заветного часа.
— Время сейчас такое сложное, — делится Юлия, — У нас не так много финансирования. Поэтому мы сузились, убрали весь жир и оставили только ядро — швейное направление и сувенирное.
— А государство вам разве не помогает?
— У нас есть только пожертвования и грантовая поддержка от крупных игроков, как фонд Потанина. Но само государство нам не помогает.
Пока мы разговариваем, за нами молча наблюдает другой подопечный фонда — Филипп. Рядом «волонтер» подготавливает учебный зал к занятию.
— Саш, ты если стулья ставишь, возьми Филю с собой, — руководит Юлия. Но Филипп никак не реагирует.
— Ты что, устал? В туалет хочешь? Руки мыл после метро? Иди сейчас мой.
И Филя послушно уходит, засучив рукава голубой кофты. Видимо, не хочет расстраивать маму.
Постепенно в центре становится тесновато, хотя сегодня на мастер-класс приехало только шестеро учеников из десяти. Некоторые — со своими родителями и даже бабушками. Взрослые будут ждать детей до самого конца занятия — для этого в гостиной установлен большой диван и телевизор.
Подопечные и педагоги собираются в учебном зале. Юлия предлагает мне присоединиться к ним и посмотреть, как проходит занятие.
— Если вам будет некомфортно — не бойтесь. Ребята у нас любят обниматься и целоваться, но вы держите границы!
Позднее я не раз буду вспоминать этот совет. Но так ему и не последую.
В зале девочка в желтой футболке и красных очках указывает мне на стул рядом с собой. Подсаживаюсь к ней.
— Как тебя зовут? — интересуюсь я.
Она лишь улыбается. Позже мы все-таки познакомимся с Полиной поближе — с главной «хулиганкой».
Все садятся в круг. Моя новая знакомая все время ерзает на месте, а кто-то не отрывает глаз от пола, склонив голову. Ребята рассказывают, как прошли их выходные. Артем сидел в телефоне, Федя играл в «джойстик» со своим другом, а Саша радовался тому, что его племянники наконец-то уехали из дома. Слово дают и Филе.
— Филипп, скажи, пожалуйста, как у тебя настроение? — обращается к нему Лада.
И он отвечает. Но по-своему: фыркает, щелкает языком, активно размахивает руками. Все его понимают. Кроме меня. Так мы узнаем, что у Фили хорошее настроение и на днях он гулял в парке.
— А чем ты сегодня завтракал? Яйца ел?
— Нет, булку! — уверенно отвечает за него Полина.
— А ты откуда знаешь?
Саша несколько раз произносит слово «мама» и указывает в сторону девочки.
— Зачем ее маме жаловаться? Полина тебе ничего не сделала. Она болтушка — пусть болтает.
Как видно, аргумент «мама» работает в фонде безукоризненно. Я тоже представляюсь ребятам и называю свой возраст.
— Ой, ляля! — восклицает «волонтер», старше меня в два раза. Все начинают смеяться. И ведь не поспоришь…
Каждое занятие группа выбирает двух дежурных — тех, кто будет помогать сотрудникам фонда убираться после мастер-класса, мыть посуду и накрывать на стол. В этот раз самыми ответственными становятся Полина и Андрей. Они клеят на специальный график свои фотографии.
— Не забудьте только, что вы дежурные! А то возьмете и убежите. А мы будем вас догонять, — смеется Лада, — И догоним ведь!
— Не догоните! — подхватывает Полина, хитро улыбаясь.
Наконец объявляют блюда дня. С помощью проектора Наташа показывает наглядный рецепт плова и овощного салата с картинками, а подопечные по очереди называют продукты, которые им предстоит купить в магазине самостоятельно.
Вдруг Филя поднимается со своего места и начинает ходить из угла в угол. Ребята пытаются усадить его обратно, но он не слушается.
— Филипп, иди ко мне сюда, — подзывает растерянного ученика Наташа.
Она протягивает ему указку и предлагает самому показать на экране, где какие овощи. Филя старается, хоть и путает болгарский перец с огурцом.
Стараюсь записывать малейшие детали занятия в телефоне. Полина замечает, что я не принимаю участие в обсуждении, бросает на меня строгий взгляд и грозит пальцем. Приходится капитулировать.
«Дружба с пеленок»*
Подопечные делятся на две команды: «плов» и «салат». Каждая группа будет искать ингредиенты для своего блюда. Саша немного суетится и пытается объяснить, что он не может пойти за покупками. Кто же тогда будет охранником? Но педагоги его уговаривают.
— Ты идешь, друг мой! — звучит финальный аргумент от Феди. И «волонтер» соглашается.
После этого мы собираемся в магазин. В тихом и спокойном центре становится непривычно шумно, словно в детском саду. Подопечные толпятся в узком коридорчике, пытаясь достать из шкафа свои вещи. Филя хватает бежевую женскую куртку и пробует натянуть ее на себя.
— Филипп, ну вряд ли ты пришел в «Снежной королеве». Где твоя куртка? —
допрашивает его Лада.
Но Филя не сдается и отказывается возвращать чужую одежду. Только с подсказкой мамы воспитателям педагогам удается собрать его на улицу.
Дружной толпой мы выходим из центра и направляемся в сторону той самой
«Магнолии». Здесь ребята покупают продукты уже не в первый раз.
— Кассиры нас знают. Всегда приветствуют и помогают нам, — рассказывает Лада.
— А другие покупатели? Вы сталкивались с их негативным отношением?
— Ну конечно…
Лада отвлекается — нужно пересчитать всех ребят и проследить за тем, чтобы никто не отстал от группы. Полина идет рядом с Наташей, Федя и Андрей «прилипают» друг к другу, а моим компаньоном становится Саша. Он смело берет меня за руку и вновь пытается завести разговор. «Волонтер» достает свой телефон и показывает мне фотографии своих племянников, а затем указывает на меня, жестом давая понять, что я младше него.
— Я маленькая, как твои племянники? — уточняю у Саши.
— Да! Да!
Расплываюсь в вежливой улыбке и не знаю, что еще сказать. На помощь приходят Наташа и Лада. Они замечают мой беспомощный взгляд, смеются и отвлекают Сашу на себя.
Вооруженные списками продуктов ребята заходят в магазин. В тесном, заставленном торговом зале наша группа из девяти человек тут же создает «пробки». Сотрудники
«Магнолии» реагируют абсолютно спокойно. Одна из кассирш даже улыбается, увидев знакомые лица. Чего не скажешь об обычных посетителях: косые взгляды, недовольные вздохи. Люди обходят подопечных за три метра, будто синдром Дауна передается воздушно-капельным путем.
ВЦИОМ, 2024: Девять из десяти россиян обладают поверхностными знаниями о синдроме Дауна
Наташа и Лада учат подопечных брать только свежие продукты и проверять их срок годности. Мне поручают помочь Феде найти куриное филе и рис для плова. Однако он сам без труда приносит все необходимое и только ждет моего одобрения.
Возвращаемся в центр с двумя пакетами продуктов. Маленькая кухня быстро заполняется так, что мне приходится прижаться к стене, чтобы никому не мешать. Ребята моют руки с улицы, надевают фартуки и приступают к работе. Наташа и Лада расклеивают рецепты по стенам.
— Андрей моет помидоры и огурцы, Полина — зелень, — занимает подопечных Лада,
— А я, видимо, мою майонез.
— А зачем его мыть? — искренне не понимает Федя.
— Ну вдруг он грязный!
Готовка идет отнюдь не быстро: сосредоточенно выполняют каждое поручение. Одновременно справляться с несколькими задачами у них не получается, но педагоги к этому давно привыкли.
Творческий хаос. Фото: Варвара Звонарева
— Андрей, как так получилось: морковка была круглая, а у тебя стала квадратной?
— Здесь еще одна лежит, одинокая…
— Ну ей повезло явно больше, чем ее собратьям.
Саша подзывает меня к себе. Хочет обняться. Потом «волонтер» делает со мной селфи и снова перелистывает галерею на своем телефоне: вот он на соревнованиях, вот он шьет на машинке, а вот… его паспорт. Мои глаза невольно округляются.
— Ты родился в Свердловске?
— Да! — Саша одной мимикой показывает, что он уже давно «фьють» из Екатеринбурга.
— Я тоже родилась там и переехала в Москву.
— Как? — удивляется Саша, — А мама есть?
— Да, конечно.
— А где она?
— Дома, в Москве. А где твоя мама?
Саша пытается мне что-то ответить, но я не понимаю ни слова.
Саша отлично пользуется телефоном: он часто переписывается с друзьями, и даже может сам заказать такси. Фото: Варвара Звонарева
«Это реальность. Может, когда-нибудь наступят другие времена»*
По всему центру разносится запах чеснока, кориандра и мяса. Ребята ставят в гостиной большой обеденный стол. Андрей занимается сервировкой, а Полина моет накопившуюся гору посуды и заваривает чай. Дети отдыхают: кто-то смотрит мультики в телефоне, кто-то уплетает за обе щеки приготовленный плов — пусть он и слегка подгорел снизу. Пока подопечные сидят с родителями, педагоги могут позволить себе короткий перерыв на обед.
Рецепт плова пришлось менять на ходу — желающих оказалось значительно больше, чем ожидалось. Фото: Варвара Звонарева
— Наташа, они до сих пор не научились не облизывать общую ложку, — вздыхает Лада.
— Надеюсь, это случилось после того, как ты положила мою порцию.
— Просто Феде было очень вкусно.
— Ну вот, чисто семейная история! Как в коммуналке.
— Если он лопнет — я здесь не при чем. Там уже сковородка пошла в ход.
Слово за слово, и кухонный разговор переходит в совершенно другое русло.
— У нас еще с девяностых считают, что люди с синдромом Дауна — прокаженные,
— рассуждает Наташа, — Родителям приходится по ночам выгуливать своих детей. Это осуждение тянется еще из Советского Союза: тогда все должно было быть идеальным — ни секса, ни инвалидности. Сейчас же мы стали свободнее в получении информации, можем сравнивать себя с другими странами и учиться у них.
— У людей с синдромом Дауна абсолютно разный спектр эмоций. Они тоже могут злиться, беситься. Здесь важно понимать, насколько человек психически стабилен, и умеет ли он распознавать свои чувства.
— С некоторыми состояниями мы не можем справиться сами. Тогда подключаем психологов или поведенческих аналитиков. Если видим, что человек проявляет
агрессию к другим или к себе — бросается, кусается, бьется головой об стену — настаиваем на проведении с ним индивидуальной работы.
Пауза.
Выхожу в коридор и случайно подслушиваю разговор бабушки одного из подопечных с Ладой. Пожилая женщина с белыми волосами, заплетенными в хвостик, и глубокими морщинами под глазами уговаривает педагога не давать ее внуку твердую пищу — он ее не ест.
— Вы сами предлагаете ему только протертую еду. Попробуйте дать обычную! Если у него не останется выбора, он все съест.
— Ну он начинает кричать за столом, руками махать…
— Вот именно поэтому вы и не даете ему твердую пищу. Вы боитесь. А нужно быть увереннее.
Бабушка сдается и семенит в гостиную. В голове рождается жуткая мысль.
— Лада, а если человек с синдромом Дауна останется без родителей, кто о нем позаботится?
Педагог уводит меня в сторону.
— Это очень непростой вопрос. У большинства ребят есть другие члены семьи, которые могут взять на себя эту ответственность. Но если человек остается совершенно один — это страшно. В России нет никакого органа, который следил бы за одинокими людьми с синдромом Дауна, помогал им. Это то, над чем еще предстоит работать. А пока остается рассчитывать только на родственников и фонд.
Подопечные «Синдрома любви» всю жизнь окружены страхом: родители боятся за них, общество боится их. А людям с синдромом Дауна приходится бороться не только со страхами окружающих, но и с собственными тревогами. Беда никогда не приходит одна: каждый второй человек с синдромом Дауна имеет врожденный порок сердца, каждый третий сталкивается с нарушением функций щитовидной железы. У многих возникают проблемы со слухом, зрением, моторикой. В таких условиях страх не просто мешает — он становится частью постоянной борьбы за жизнь.
В январе 2026 года, в отделении детской кардиохирургии, я встретила самую храбрую девочку на свете. Именно она и привела меня в фонд спустя два месяца, хоть и косвенно. Ее особенность не мешала ей оставаться ребенком и радоваться мелочам. Даже в стенах больничной палаты.
Ее зовут Настя. Ростом она на полголовы ниже меня. У нее маленькая голова, большой рот и широкий, приплюснутый нос. Носит яркую розовую футболку.
Ей страшно. Она не хочет ставить катетер. Три медсестры обещают наградить ее за храбрость.
— Не знаю уже, что сказать, — сдается Настя. Она большая, взрослая. Пойдет сама. Ей подарят раскраски. Настя улыбается во весь рот.
— Особенный случай, — перешептывается врач с мамой девочки, лежащей вместе с ней в палате.
— Вот так примерно мы и сдавали все анализы… — вздыхает женщина.
Настя любит читать по слогам короткие рассказы, сидя в своих голубеньких наушниках. У нее есть сумочка с Эльзой из «Холодного сердца», любимый игрушечный пупс Лола, плюшевая овечка и мыльные пузыри. Настя пошла на процедуру одна. Она уже не ляля. И даже папе звонить не пришлось.
Ее зовут Настя. Она родилась с двухкамерным сердцем вместо четырехкамерного. Когда Насте было всего два года, ей провели операцию. Однако что-то пошло не так. Сердце перестало работать самостоятельно, и Настя навсегда стала зависимой от кардиостимуляторов. Она живет с ними почти 15 лет. Сейчас ей меняют их уже в третий раз. Однажды Настя пролежала в больнице два месяца. После операции ее тридцать дней не выпускали из отделения реанимации.
Ее маму зовут Наталья. Мы знакомы с ней всего пару часов. Она приносит мне еду, когда я забываю про обед, и называет меня «Варюша».
Ее зовут Настя. У нее есть друг из школы по имени Егор. Она рассказывает о нем медсестре в ярком халате и смущенно отводит взгляд. Настя мечтает стать парикмахером.
У Насти болит рука из-за катетера. Ей очень хочется его снять. Я поделилась с ней шоколадкой. Она насупилась.
— Настя, ты чего? Скажи спасибо! — вступается мама Наталья.
— Я стесняюсь.
Но шоколадка ей понравилась. Настя любит разговаривать сама с собой вслух, но делает это шепотом. У нее тихий, хрипловатый голос. Ее маму зовут Наталья. У нее есть такая же привычка. На стене нашего отделения везде изображены пингвинчики. Настя сама шаркает ногами, как маленький пингвин.
Памятка: «Синдром Дауна не делает человека плохим или хорошим. Синдром Дауна — это просто особенность». Фото: Варвара Звонарева
Ее зовут Настя. Она боялась ехать в больницу. Боится операции. Плачет. Ее уговаривают подойти к «красивому дяде в маске» и лечь на каталку.
— Настя, давай покатаемся?
— Куда? Мам, куда?
С трудом она поддается снова. Идет на операцию без мамы. Настя — уже взрослая девочка.
Все прошло хорошо. Теперь Настя сможет спокойно жить 5-7 лет с новыми кардиостимуляторами. Она пролежит здесь еще две недели и вернется домой. А мне пора уходить.
Ее зовут Настя. И ей 18 лет.
3-е место
заняли Елизавета Панина из Москвы («Взрослые дети, пережившие насилие») и Анастасия Антонова из Нижнего Новгорода («Девочки, бегущие по степи»)
Взрослые дети, пережившие насилие
Елизавета Панина, г. Москва
«Моё тело помнит всё»
Одна история из многих — о том, как детская травма калечит молодость, а система делает вид, что ничего не происходит
Они не носят особых знаков. Их не отличить в толпе. Но за обычными лицами молодых людей, которые учатся, работают, улыбаются, часто скрывается детство, которого не должно было быть. Насилие в семье, буллинг в школе, экономическая зависимость, невозможность получить помощь — всё это не исчезает с совершеннолетием. Оно остаётся в теле, в мыслях, в выборе профессии и партнёров. Психологи называют это «травмой развития». Общество же предпочитает не замечать.
По данным различных исследований, от 20 до 30% детей в России хотя бы раз сталкиваются с физическим или психологическим насилием в семье. Многие из них, став взрослыми, так и не получают помощи. Они не обращаются к специалистам — потому что стыдно, потому что «не принято выносить сор из избы», потому что система поддержки часто недоступна или формальна. Эта история — об одной из них. Но таких — тысячи.
Я хочу рассказать вам историю, которую услышала случайно, в одной из соцсетей. Девушка писала в анонимном паблике, потом согласилась поговорить лично. Она попросила не называть ни имени, ни города. Ей двадцать один год, она учится на социального работника. И, если позволите, я буду вести рассказ от первого лица — так, как это запомнилось мне.
Я часто вспоминаю этот вечер. Я сидела в круглосуточном магазине, потому что зимой там было тепло. У меня в рюкзаке лежали две футболки, паспорт и упаковка дешёвого печенья. Я ждала утра, чтобы позвонить тёте, которая жила в другом регионе. Я не знала, возьмёт ли она меня. Я просто не могла больше оставаться там, где меня каждый день уничтожали.
Моя мать родила меня в семнадцать лет. Отца я не знаю. Она вышла замуж, когда мне было три. Отчим был старше её на пятнадцать лет. Сначала он просто не замечал меня. Потом начал замечать. Первый раз он ударил меня, когда мне было пять. Я не помню, за что. Я помню только, как упала и ударилась головой об угол тумбочки. Кровь, его крик, мать, которая зашивала мне бровь обычной ниткой, потому что в больницу «нельзя, спросят». У меня до сих пор шрам. Я его не скрываю.
Потом он начал бить меня регулярно. Не за дело — для порядка. Он мог подойти, схватить за волосы и ударить лицом об стену просто потому, что я не так посмотрела. Я научилась не плакать к шести годам. Если ты плачешь, он бьёт ещё. Если молчишь — может отстать быстрее. Я научилась считать удары, знала сколько ему достаточно чтобы успокоится. Я научилась угадывать его настроение по шагам в коридоре. Я научилась быть прозрачной.
Но физическое насилие было не самым страшным. Самое страшное началось, когда мне исполнилось восемь. Я начала расти, и появились очень язвительные шутки, про то, что я толстая и от меня плохо пахнет. У меня развилась анорексия и булимия, я боялась есть и бежала в ванную и подолгу стояла под холодной водой, я растирала кожу до крови в ванной пытаясь смыть с себя всё и жир и запах. Я верила, что это поможет.
Когда мне было десять, родился младший брат. Отчим носил его на руках, целовал, называл «сынок». Меня он называл «шавка». Я видела разницу каждый день. Его не трогали. Никогда. А меня за любую ошибку. Я пыталась искать защиту у матери. Один раз. Она посмотрела на меня так, будто я ударила её. А потом сказала: «Не выдумывай, ты сама его провоцируешь». С этого момента я поняла: взрослые не защищают. Они делают вид.
В школе меня травили с первого класса. Я ходила в одной и той же кофте, нужна была обязательно белая, она была одна отдал кто-то, потому что дома для меня не покупали ничего. Мальчишки тыкали в меня пальцами, девочки называли «бомжихой». Однажды они заперли меня в туалете на два урока. Я сидела на полу и слушала, как они смеются за дверью. Учителя не вмешивались. Когда на моём плече появился синяк размером с ладонь, классная руководительница отвела меня в сторону и сказала: «Если ты скажешь кому-нибудь про своего отчима, тебя заберут в детдом. Там будет ещё хуже». Я испугалась. Я замолчала.
Я попыталась сходить в поликлинику к психиатру, тогда ещё не было психологов. Мне было тринадцать, я пришла сама, без матери. К нему надо было взять направление у педиатра, она посмотрела на меня, вздохнула и сказала: «Приходи с родителями». Я ответила, что родители не придут. Она развела руками: «Тогда я ничем не могу помочь».
Был ещё участковый. Однажды соседка вызвала полицию, потому что услышала крики. Участковый пришёл, посмотрел на мои синяки, покачал головой и сказал отчиму: «Ты бы потише, а то проблемы будут». Отчим кивнул. Участковый ушёл. Мне было одиннадцать. Я поняла, что закон защищает не меня.
В социальной защите мне сказали: «Если мы тебя заберём, тебе придётся идти в интернат. Подумай, хочешь ли ты этого». Мне было пятнадцать. Я знала истории про интернаты. Я выбрала остаться. Это было моё «добровольное» решение.
Родители заставляли меня быть идеальной. Я ходила на все бесплатные секции, какие были в районе: лёгкая атлетика, рукоделие, вокал. Я занималась всем подряд, потому что, если я приносила четвёрку вместо пятёрки — отчим не бил меня сутки, он мог не бить неделю. Я была отличницей, но я ненавидела школу. Я была вечно уставшим ребёнком с тёмными кругами под глазами. Я думала: если буду лучшей, он перестанет меня бить. Не перестал.
Денег мне не давали. Никогда. С двенадцати лет я собирала бутылки и сдавала их. Потом мыла подъезды. Потом помогала соседке сидеть с больной матерью. Мне платили копейки, но я могла купить себе еду. Я чувствовала себя человеком только в чужих квартирах, где на меня не кричали и не трогали.
Отчим говорил, что я «никчемная» и «никому не нужна». Когда я выиграла городскую олимпиаду по биологии, он порвал грамоту при мне и сказал: «Подумаешь, лягушек резать». Я тогда впервые возразила. Не помню что сказала, наверное что-то про его умственные способности, но он избил меня так, что я три дня не могла ходить. Мать не вызвала скорую. Она сказала: «Сама нарвалась».
Я убирала в доме, готовила, стирала. Я была прислугой. Репетиторов для поступления мне не оплатили. Сказали: «Сама как-нибудь». Я готовилась ночами, когда они спали. Я поступила на бюджет. Когда я принесла им приказ о зачислении, отчим сказал: «Ну и вали, нам же меньше проблем». Я уехала в другой город. Мне было семнадцать.
В общежитии я поняла, что не знаю, как быть нормальной. Я боялась темноты, просыпалась от любого шороха. У меня начались панические атаки. Я не могла, чтобы кто-то касался меня. Даже случайно, в очереди. Моё тело помнило всё. Я смотрела на других студентов: они смеялись, спорили, влюблялись. А я чувствовала себя инопланетянином, который имитирует жизнь.
На первом курсе я подрабатывала, где придётся. Уборщицей, грузчиком, курьером. Денег едва хватало на еду. На стипендию я покупала себе одежду в секонд-хенде. Впервые в жизни я почувствовала, что могу распоряжаться собой. Но внутри была пустота. Я не знала, что делать с этой пустотой.
Единственным местом, где я чувствовала себя живой, была волонтёрская организация при университете. Мы помогали бездомным, развозили еду старикам. Там меня не унижали, не трогали, не забирали деньги. Я могла быть полезной. Однажды меня даже отметили на городском уровне. Я получила благодарственное письмо. Я спрятала его на дне рюкзака и иногда перечитывала, когда становилось совсем плохо. Я хороший человек, говорила я себе.
Но постепенно я начала замечать странное: чем больше я помогала другим, тем меньше оставалось сил на себя. Я могла до ночи разговаривать с бездомной женщиной, успокаивать её, а потом вернуться в свою комнату и не могла заставить себя приготовить ужин. Я отдавала другим то, чего у самой не было. Я боялась признаться себе, что помогаю не столько ради них, сколько ради того, чтобы не слышать собственной боли. Это было похоже на наркотик: спасая других, я на несколько часов забывала, что меня тоже нужно спасать.
На втором курсе я решила попробовать жить отдельно от общежития. Сняла комнату у пенсионерки. Платила копейки, но это была моя территория. Я спала спокойно впервые за много лет. А потом позвонила мать. Сказала, что отчим заболел, и ей нужна помощь. Я отказалась. Она сказала: «Ты неблагодарная тварь». Я положила трубку. Это был первый раз, когда я сказала «нет».
Сейчас мне двадцать один. Я учусь на социального работника. Недавно проходила практику в кризисном центре для женщин. Я смотрела на них — избитых, запуганных, сломленных — и узнавала в них себя. Но вместо сочувствия я вдруг почувствовала… злость. На них. На их слабость. А потом испугалась своей злости. Я поняла: я становлюсь похожей на мать, которая смотрела на меня и не могла защитить. Это было страшнее, чем все побои.
Я хочу быть тем, кто скажет им: «Я верю тебе». Но я не уверена, что умею. Я боюсь, что внутри меня слишком много боли, чтобы лечить чужую. Я пишу тексты, занимаюсь волонтёрством. Я живу. Но до сих пор иногда просыпаюсь ночью и чувствую запах перегара. И тогда я иду в ванную и стою под холодной водой, пока не перестану дрожать.
После разговора я долго не могла избавиться от ощущения, что её история — не исключение, а симптом. По данным исследовательского центра «Насилию.нет», более 60% молодых людей, переживших насилие в семье, никогда не обращаются за помощью. Причины те же, что и у героини этого очерка: стыд, страх, невозможность довериться взрослым, которые должны защищать. А когда ребёнок становится взрослым, система поддержки и вовсе исчезает — государственные психологические службы для молодёжи практически отсутствуют, а платная терапия многим недоступна.
Но ещё страшнее то, как система отказывает им на каждом этапе. Школьный педагог, который молчит, чтобы «не позорить школу». Участковый, который проводит профилактическую беседу и уходит. Педиатр в поликлинике, который не может помочь без родителей. Соцзащита, которая предлагает ребёнку самому выбирать между интернатом и семьёй. Все эти взрослые не нарушают закон — они просто выполняют инструкции. Но для ребёнка это предательство. Он учится одному: просить помощи бесполезно.
Особенно тяжело тем, кто, как героиня этой истории, вынужден вырываться из семьи любой ценой. Они уходят в никуда. Ночуют на лавочках, на вокзалах, у случайных знакомых. У них нет ни жилья, ни сбережений, ни права на ошибку. И при этом общество требует от них «быть благодарными», «простить», «жить дальше». Как будто жить дальше — это то, чему можно научиться по щелчку.
Я пишу этот текст не для того, чтобы шокировать. Я пишу его, чтобы напомнить: за каждым «рано повзрослевшим» ребёнком стоит взрослый, которого не защитили. И когда мы говорим о проблемах молодёжи, мы должны научиться видеть не только тех, кто громко заявляет о себе, но и тех, кто привык молчать. Тех, кто в двадцать лет уже знает, как выглядит круглосуточный магазин в три часа ночи. Тех, кто до сих пор моет себя до дрожи, чтобы смыть чужое прикосновение.
Эта история — не про счастливый финал. Она про то, как человек учится жить дальше, когда мир с самого начала был небезопасным. И, возможно, первое, что мы можем сделать, — это перестать отворачиваться. Начать замечать. И признать, что проблема людей, пережившей насилие, — это не личная драма, а общественная недоработка.
Потому что каждый ребёнок, которого не защитили, становится взрослым, который носит в себе ту самую боль. И только от нас зависит, останется ли она там навсегда.
Девочки бегут по степи
Анастасия Антонова, г. Нижний Новгород
Еще задолго до того, как стать журналисткой, я была погружена в контекст брид киднеппинга — практики кражи невест для насильственной выдачи замуж. У моего отца таджикские корни, родился он в Душанбе, где бабушка преподавала русский язык и литературу, а в 16 лет переехал в Нижний Новгород. Сколько себя помню, мы всегда близко дружили семьями самых разных национальностей — и я всегда была рада, что они меня окружали. Но несмотря на многолетнюю коммуникацию и погружение в культуру стран СНГ и регионов Кавказа, я до сих пор внутренне сопротивляюсь историям вступления в брак многих знакомых мне семейных пар.
Я переехала в Москву и стала журналисткой. Моё представление о Москве было классически неотделимо от фразы «Москва — город возможностей». Именно здесь мой интерес к теме брид киднеппинга приобрел иную форму. Тут я особенно легко встречаю жертв насильственных браков, сбежавших в новую жизнь.
Любовь Айпери
Осенью 2025 года, после события, перекосившего жизнь, спонтанно захотелось на Кавказ. Настолько спонтанно, что вылет был уже через полтора дня. Дома был ужасный бардак, а на указательном пальце сломанный ноготь. Помочь с уборкой приехала мудрая взрослая женщина, уроженка Кыргызстана, я заменю её имя на Айпери.
— Тебе мужчина нужен. Чтобы мог о тебе вот так позаботиться.
— Нужен!
— Вот послушай меня. Полюби доброго! Пусть он будет некрасивым, пусть он будет нерусским, пусть он будет небогатым — но добрым.
— Пусть!
Айпери 53 года. В браке она была единожды, тогда незнакомый мужчина со своими товарищами украл её, совсем юную, и сказал, что отныне она его жена. Айпери смогла убежать через какое-то время, затем переехала из родного Кыргызстана в Москву. Глаза были навыкате от такой истории — я никогда не слышала подобного из первых уст. А важнее всего было открыть глаза.
Национализм цветёт
ООН, «Хьюман Райтс Вотч», «Девочки, а не невесты», Международная организация труда и многие другие международные объединения регулярно публикуют отчеты о проблеме детских, ранних и принудительных браков. Контекст бывших республик СССР — особый.
Журналистки и правозащитницы из России и СНГ сходятся во мнении, что участившиеся случаи похищения невест напрямую связаны с распадом СССР и последующим расцветом национализма. Устоявшийся принцип «хватай и беги» стал ярким маркером усиления патриархальных структур. А миру хорошо известно, насколько грустно, больно и обидно существовать таким структурам без полного контроля над женщинами и их репродуктивными правами. «Культурная идентичность»?
Белое платье Арууке
На следующий день после знакомства с Айпери я пошла обновлять маникюр, но без записи и в незнакомый салон. Мастерицей оказалась девушка из Кыргызстана, для текста — Арууке. Я поделилась с ней шоком от информации, что кража невест, оказывается, была распространена ещё в молодости Айпери. Арууке улыбнулась: «Мне 31, а украли, когда мне было всего 20». Я попросила номер Арууке, чтобы поговорить с ней об этом позже. И улетела в Минеральные воды.
Природа Кавказа, действительно, вдохновляет. Но с гор больше хотелось спускаться на землю. Общалась с женщинами из разных регионов — но не успела доехать до Дагестана. Кто-то убеждён, что это традиция, что «так надо», и воспитывает дочерей с этим знанием. Но в моей случайной выборке большинство женщин не хотели такой жизни — испугались физической силы, подчинились и привыкли. Занимаются «бабскими» делами, рожают и не перечат. Нередко со второй женой под одной крышей. Осознавать это горько.
У местных мужчин есть анекдот:
Идёт девушка по улице, за ней едет машина, выбегают мужчины и тащат её внутрь — девушка громко кричит. Прохожий спрашивает: «Девушка, вам нужна помощь?». Та отвечает: «Нет! Верещать у нас принято!»
Мужчины вообще с иронией и шутками пересказывают истории краж. Какой была первая брачная ночь, как невесту пытались забрать домой её родные, как девушка пыталась сбежать, а потом согласилась выйти за мужчину «из жалости».
После Чечни я осознала, что поменялась как человек. Меня многое потрясло, и я улетала в Москву с большой болью. Потом вспомнила, что я журналистка, и решила начать работу над книжкой с историями украденных невест. Без аналитики про традиции, ислам, без взгляда мужчин. Вернуться на Кавказ пока не получилось, и я начала с «города возможностей».
Спустя время написала Арууке — и нашла её в туберкулёзном диспансере в Кыргызстане. Арууке особенно хотелось всё рассказать из-за боязни негативного исхода.
Семья неполная — есть только мама, папа умер очень давно. И ни братьев, ни сестёр. Всегда любила читать книги, танцевать и мечтала сниматься в кино. Образование получить не удалось, но Арууке много работала с самого детства — продавала семечки и арахис на рынке.
Украли Арууке из магазина, где она работала товароведом. Коллега оказался другом будущего мужа, которого девушка не знала. Друг рассказывал тому про Арууке, её внешность и характер — и стал соучастником кражи.
Её украли вечером после работы. Сотрудница пригласила поужинать в кафе, и Арууке, ни о чем не подозревая, согласилась. Коллега сказала, что их обеих подвезёт муж, но поехали не в кафе — таков был план кражи Арууке.
Мама девушки искала её три дня, связи с Арууке не было, её телефон сразу забрали. Женщина обращалась в полицию, в розыске ей отказали — якобы должно пройти 10 дней с момента пропажи человека. Спустя три дня ей дали знать, что Арууке украли, и она осталась в новом доме по собственному желанию. Свадьбы не было, собрались несколько родственников мужа и заключили никах.
Ниже — слова Арууке:
> «В первый день близости не было, да и вообще я не подпускала его к себе ещё долгое время. Даже при условии, что мы считались мужем и женой, я не могла «принять» его. В конечном итоге он просто применил силу, чтобы сблизиться. То моё состояние невозможно описать».
Арууке неоднократно пыталась сбежать. Главной проблемой было незнание окрестностей — где находится это село и как дойти до трассы. Арууке рассказала мне одну из таких историй. Убежала через огород, мимо домов, дальше — степь. А через степь было видно трассу. «Я думала только о том, как добежать до трассы и найти попутчиков», — слова Арууке. На дворе зима, дело идёт к вечеру. В степях, как оказалось, часто встречаются шакалы, о чём убегающая жена не знала. Но она очень испугалась их громкого воя. На улице было темно, а Арууке — холодно. Она вернулась обратно и зашла в дом, который стоял на самом краю деревни. Хозяева сказали, что девушка «может остаться у них до утра, и утром они покажут ей путь». Тем же вечером её вернули мужу. Хозяева дома всё и сразу ему рассказали.
Арууке считала мужа «разрушителем своей жизни», свекровь как женщина её понимала — но «не могла ничем помочь». Девушка не хотела от мужа детей. В браке родились две девочки. Арууке смирилась и прожила с мужем почти шесть лет.
«После рождения второй дочки я поняла, что дальше не смогу жить с ним, — поделилась Арууке. — Он поднимал на меня руку и мог пугать ножом. Говорил, что у меня нет людей, которые могли бы за меня постоять. Когда я осознала, что он может меня убить, решила уйти насовсем».
Дочек Арууке забрала с собой. Муж ничем не помогал три года, но когда она уехала работать в Москву, стал пытаться отобрать детей. Арууке несколько лет проработала мастером ногтевого сервиса. Владелицы разных салонов принимали её приветливо. Туберкулёзом Арууке заразилась в Москве, заболевание выявили на начальной стадии на очередном медицинском осмотре. Она уехала в Кыргызстан и лежит в диспансере уже четыре месяца. И говорит следующее:
> «Если бы меня не украли, я свою молодость отдала бы на учёбу. Много работала бы, чтобы иметь хоть что-то — и, кажется, как и все остальные девушки, надела бы белое платье и вышла бы замуж по любви. Сражаться за жизнь мне сейчас нелегко. И жизнь складывается совсем не так, как я хотела бы. Я отказывалась принимать болезнь, но жизнь идёт, и жить надо».
Цена традиций
Рост числа насильственных браков и краж невест случился после распада СССР ещё и по другой причине. На законодательном уровне уже с 1926 года такие браки не считались действительными и являлись уголовно наказуемыми. Что важнее — наказывались. Более того, девушки из разных регионов нередко писали письма в газеты с просьбами о помощи. И письма работали. Борьба с насильственными браками — особенно в сочетании с пережитками местных обычаев — давала свои плоды.
Возврат к «традиционным ценностям» стал альтернативой советской системе, а ослабление правовых институтов создало условия для безнаказанности. В регионах с исламскими традициями вернулся калым — и укрепился на плодородной почве товарно-денежных отношений. В таких обстоятельствах у женщин осталось два пути: смириться или убегать по степи от мужа к шакалам.
Написать «письмо в газету» можно и сегодня. СМИ, как правило, признанные Минюстом иностранными агентами, регулярно публикуют такие истории. Издание-иноагент «Кавказский узел» выпускает полотна текстов о нарушении прав женщин — это ранние и принудительные браки, убийства женщин по мотивам «чести», фактические «продажи» невест и многие другие проблемы, касающиеся гендерного неравенства. Оказывает ли помощь государство в решении этих проблем? Работают ли законы? Расследуются ли избиения, похищения и убийства женщин, сопротивлявшихся «традициям»? Находятся ли преступники в тюрьме? «Где Седа?»
Ученье Аймелек
Через пару месяцев после поездки на Кавказ в другом салоне я познакомилась с киргизкой Аймелек (имя изменено).
— Аймелек, извините, а вы же из Кыргызстана?
— Да.
— А вы цивилизованно выходили замуж?
— Откуда вы знаете?
Сейчас Аймелек 34 года, украли её в 21 — когда она выходила из университета. Она училась уже на третьем курсе на инженера-программиста, усердно учила английский — была возможность по особой программе от ВУЗа уехать работать в США.
Был первый день важной для поездки практики — 10 января 2012 года. На практику она приезжала со своей подругой. Рано утром вместе вышли из дома, за ними же машина. За их автобусом — тоже. Машина дождалась их и с практики у самых ворот ВУЗа. Обе были напуганы, обсуждали кражу – но в шутку. Из машины выбежали двое мужчин и стали удерживать подругу Аймелек. Она старалась помочь, громко кричала, но со спины подошли ещё двое и силой затащили её в машину. Подругу отпустили. Рядом с ВУЗом, по словам девушки, стояли и студенты, и преподаватели, но никто не подошёл помочь — снимали на видео. Жениха в машине не было.
Спустя полчаса езды машина остановилась у дома. Мужчины вышли, а в машину села девушка: «Ты поняла, что тебя украли?». Аймелек ответила, что ни при каких обстоятельствах не останется в этом доме, с людьми, которых она не знает, и которые не знают её — во время кражи Аймелек не называли по имени.
— Давай без ссор. Не надо кричать. Пойдём позавтракаем. Если что — тебя вернут домой.
За столом сидели только две женщины. «А я с вами буду знакомиться? Кто жених-то вообще?» — Аймелек.
Невеста позвонила своему брату, он жил в Москве и физически ничем помочь не мог. Тот сразу же стал звонить маме и дяде, чтобы они срочно приехали и забрали Аймелек.
Но дяди в городе не было, он уехал по делам, и мама вынуждена была его ждать. Отец Аймелек умер от болезни, когда дочери было 11 лет. Родные Аймелек приехали вечером, а по традиции невеста остаётся в доме, если пробыла там сутки.
Девушка «скандалила», её заперли в комнате. Никто из мужчин не заходил, были только женщины, уговаривающие её остаться. Только спустя время к ней пустили маму и дядю — оказалось, они уже давно приехали. Мама Аймелек рассказала, что познакомилась с женихом, он «высокий и красивый, учится на юриста». Невеста убедила маму, что не хочет стать женой незнакомого человека. Мама вывела её из комнаты, но перед ними толпой встали друзья и односельчане жениха. Дядя был сильно пьян — его с самого начала угощали спиртным, и он был готов отдать племянницу замуж.
Аймелек осталась.
Провели никах, состоялась брачная ночь, а на следующий день Аймелек стала женой. Практику не прошла — 40 дней по традиции после свадьбы женщине нельзя выходить из дома.
Жизнь с мужем и свекровью была невыносимой. Свекровь ревновала своего сына и грубо обращалась с Аймелек. Девушка сравнивает себя со служанкой.
Спустя шесть месяцев после свадьбы Аймелек забеременела. Очень «надеялась, что всё изменится». Ничего не изменилось, муж, действительно, был высоким и красивым, но никогда не защищал жену от нападок своей матери.
Аймелек решилась на побег одним днём — свекровь была на работе, муж на учёбе. Она взяла свои 150 сомов (чуть меньше 150 российских рублей) — этого хватит только на часть пути. Позвонила своей маме и сказала, что забирает ребёнка и уходит. Та поддержала: «Доезжай, докуда сможешь, а там просто вызывай такси и скажи, что я заплачу». Аймелек взяла для малыша пару вещей и два памперса, сказав себе на пороге: «Аймелек, ты никогда больше сюда не зайдёшь».
Официальный развод произошёл только спустя 5 лет. Аймелек попросила бывшего мужа отказаться от ребёнка — тот дал добро. До того, как дочке исполнилось два года, Аймелек жила вместе с мамой, а затем уехала зарабатывать деньги в Москву. Работала официанткой, затем — мастером в маникюрном салоне. Потом перевезла ребёнка, чтобы дочь пошла в первый класс в московскую школу. А когда дочери исполнилось девять — Аймелек вышла замуж во второй раз. «Я очень люблю своего мужа, а он меня. Мы смогли купить квартиру в Балашихе, дочка зовёт его папой. Сейчас у нас маленький ребёнок, сыночек, ему ровно полтора года».
Заметные люди
Как бы сильно ни разочаровывал контекст, и как вяло бы ни опускались руки, украденные невесты должны быть заметными для общества. Они неспроста делятся своими историями анонимно, страх за свою жизнь и за жизнь своих детей отнимает слишком много ресурсов, чтобы говорить громко. Да и Москва пока относительно безопасна, несмотря на возросшие ксенофобские настроения. Таких женщин в столице много. Они работают в сфере бьюти-услуг, в клининге, в кафе и ресторанах быстрого питания, стучатся в двери съемных квартир, растят детей, отправляют деньги «на Родину», пока есть возможность изменить свою жизнь. «Москва — город возможностей».
Сейчас у меня как у журналистки нет систематического поиска героинь с подобными историями. В очерке акцент на Кыргызстане обоснован только случайными встречами с уроженками этой страны — за такой короткий отрезок времени. И только три такие встречи вынесены на бумагу. Впереди много журналистской и исследовательской работы — Северный Кавказ, Таджикистан, Узбекистан. Регионы, для которых эта проблема остаётся болезненной. Женщины должны быть услышаны независимо от того, сколько им сейчас лет — украли их вместе с юностью. Остаётся много работать и надеяться, что когда-то эта проблема всё же останется в прошлом. О прошлом важно помнить, а о нормализации насилия — забывать.
Обложка сгенерирована с помощью ChatGPT
